То же упрямое желание идти наперекор заставило её холодно сказать Питеру:

— Никто меня ни в какое положение не ставил.

— Ладно, ладно, верю. — Надо отдать Питеру должное: он сразу сменил тему. — Как думаешь, она делает тебя учёным получше? Пентаграмма, я имею в виду.

— Плюсы, конечно, есть. — Элис помедлила, не зная, как распутать клубок противоречий, в который превратилась её память; как объяснить, что держать в голове слишком много вовсе не обязательно полезно, что чаще это сбивает с толку, лишает ясности и пригибает под грузом событий, которых лучше бы никогда не случалось. — Я чувствую себя немного… менее смертной. Менее подверженной ошибкам. Почти всегда.

— Звучит неплохо.

— Но, пожалуй, сильнее всего она заставляет меня… бояться. Будто я смошенничала и так стала экспертом, а поскольку не потратила долгие часы на тяжкую зубрежку, то лишилась чего-то важного. У меня есть целый банк знаний, но я не умею в нём ориентироваться. И результат почему-то не так ценен без самого процесса. Если я не обливалась потом, это не считается.

— Ло, это безумие.

Она пожала плечами.

— Я аспирантка Граймса.

— Это бесспорно. — Он уставился на огонь и несколько раз беззвучно пошевелил губами, очевидно пересматривая то, что собирался сказать. Элис приготовилась к новому нравоучительному упреку. — Профессор Граймс… э-э, Граймс когда-нибудь просил тебя сделать что-то ещё, что казалось неправильным?

— Это моя единственная татуировка. Он никогда…

— Нет, я не об этом. Э-э… — Он принялся теребить обтрёпанные края рукавов. Элис припомнила, что он всегда так делал, когда нервничал. Но это означало, что Питер и правда нервничает. Дело не в ней, а в нём. — Не только незаконное. Что-то… не знаю. Такое, что казалось нечистоплотным.

Элис вспомнила венецианских мышей, их жалкие дергающиеся тела. Как они пищали и метались, когда она тянулась вытащить из клетки очередную. Словно в точности знали, что происходит на лабораторном столе, что с ними сделает этот мел. Она научилась так ловко ломать им позвоночник, даря самую быструю и лёгкую смерть, пока мел выжигал надпись на коже; перерезать спинной мозг, прежде чем они успеют в полной мере осознать боль. Если когда-то её и мучили этические сомнения, то к концу она перестала обращать на них внимание. В лаборатории привыкаешь почти ко всему. Да и потом, это были всего лишь мыши.

— Нет, — сказала она. — А что? Тебя просил?

Питер продолжал теребить рукав. Несколько нитей он уже выдернул. Элис как раз собиралась шлепнуть его по руке, чтобы прекратил, когда он наконец выговорил:

— Он велел мне достать человеческую толстую кишку.

— Что?

— Не у живого пациента, конечно. — В смятении он замахал руками. — У трупа. Одного из тех, на которых проводят занятия по анатомии.

— Так ещё делают?

— Конечно. Как, по-твоему, они учатся оперировать?

Элис казалось, что это куда хуже всего, что делала она сама. По крайней мере, она вредила лишь себе.

— Похоже, ты нарушил чьи-то права.

— У мёртвых нет прав.

— Ну, спорно… Но как… зачем… то есть какого чёрта, Питер?

— Не знаю. — Питер пожал плечами. — На общем фоне это казалось такой мелочью. Может, ты так же относилась к своей татуировке. Он… мы работали над одной штукой… из неё ничего не вышло, но какое-то время казалось, что шансы есть. Только… ну, сама знаешь, с органическими материалами мел взаимодействует иначе. Чтобы убедиться, нам был нужен человеческий орган.

— Ты украл толстую кишку. — Элис никак не могла это осознать. — Человеческую толстую кишку!

— Ну… три или четыре.

— Господи Иисусе, Мёрдок.

— Я же не мог сказать нет.

— Ты мог на него донести, — сказала она. — Это нарушение этических норм. Можно было обратиться к декану.

Повисло молчание. Они посмотрели друг на друга — и расхохотались.

— Было очень трудно? — спросила Элис.

— Вообще-то нет. Думал, будет, но я просто вошёл и… взял сколько нужно. Меня видели три человека, так что я им помахал, а они помахали в ответ.

— Похоже на правду.

— Знаю, это безумие, — сказал Питер. — Наверное, не стоило этого делать. Просто мне даже в голову не пришло отказать.

— Знаешь, раньше он заставлял меня перепечатывать все его конспекты к лекциям, — сказала Элис. — Он диктовал, я печатала. Чувствовала себя секретаршей. Мне тоже не приходило в голову отказать.

— О, это ерунда. Однажды он заставил меня за один день проверить шестьдесят экзаменационных работ студентов, потому что сам забыл это сделать.

— А меня однажды заставил собрать всю меловую пыль и взвесить её, чтобы подсчитать, сколько денег мы выбросили на ветер.

Питер хихикнул.

— Как-то раз он без предупреждения запустил мне в голову полностью заряженным конденсатором.

— Попал? — встревоженно спросила Элис.