— А… конечно. — Питер передал ей свою Неиссякаемую флягу. — Бешенства у меня нет. Вроде бы.

— Не думаю, что бешенство передаётся через бутылки. — Она отвинтила крышку. — Теперь придётся пить из одной.

Её собственная фляга побывала в реке. Вода Леты просочилась в пентаграммы на крышке, и запасы больше не восполнялись.

— Не страшно, если будем держаться вместе. — Питер прочистил горло. — Так. Теперь, когда ты немного отдышалась, можно задать тебе несколько…

— Нет, спасибо.

— Но нам надо убедиться. То есть… — Он подался вперёд; огромные глаза были полны тревоги. — Разве ты сама не хочешь знать наверняка?

Элис и так знала. С тех пор как они сели, она ощупывала собственные мысли, искала провалы. Но боль в черепе уже утихла и вместе с ней ничто не исчезло. Память Элис походила на плохо запертый сундук: замок вот-вот лопнет, содержимое едва не вываливается наружу. Случись утечка, она бы поняла. Почувствовала бы, как отпускает.

— Ничего не пропало, обещаю.

— Но откуда ты знаешь?

Она замялась.

Никому не рассказывай. Это воспоминание было очень ярким. Профессор Граймс произнёс эти слова лишь однажды, но и одного раза хватило. Только как ещё объяснить? Элис не хотела, чтобы Питер лез в Лету: уж у него-то иммунитета точно не было.

За это ей крепко достанется. Но она вспомнила вспышку Питера в Круге Желания, ту необъяснимую ярость, и подумала: пожалуй, если кто и способен понять, то именно он.

— Думаю, у меня иммунитет, — сказала она. — К Лете.

— Иммунитет — каким образом?

Она провела пальцами по песку. Произнести это вслух было невероятно трудно. Она так натренировалась ничего не говорить, что теперь действительно не могла подобрать и выговорить нужные слова. Первым порывом было обойти правду кругом.

— Ну, я ничего не забываю.

— Память у всех нас хорошая, Ло, но это же Лета…

— Нет, я хочу сказать, что не способна ничего забыть.

— Это вообще что…

— Смотри. — Она закатала левый рукав и повернулась так, чтобы он увидел кожу на плече. — Вот это не даёт.

Он посмотрел. И так резко втянул воздух, что Элис моргнула и отвернулась.

На её коже ровными белыми буквами, образующими идеальный круг, была вытравлена постоянная пентаграмма.

Магия не действовала вечно. Очерчиваешь сферу действия, помещаешь внутрь предмет, а закончив заклинание, вынимаешь его обратно. Самые одарённые маги создавали чары, державшиеся часами, а в случае Неиссякаемых фляг — даже неделями, однако утративший заряд предмет неизменно приходилось возвращать в пентаграмму. К тому же пентаграммы писали мелом, а не чернилами; по самой своей природе долговечными они быть не могли. Им постоянно угрожали пылесосы, мётлы, порывы ветра, чих. В пентаграмме имел значение каждый штрих каждой буквы, и малейшая помарка сводила на нет весь труд, потраченный на начертание. Лучшие маги в конце каждого дня стирали свою работу, чтобы наутро не случилось несчастья. Мела уходило чудовищно много, но иначе было нельзя. Магия была мимолётна. На один вдох ты обманывал мир, а потом всё возвращалось на круги своя.

Профессор Граймс посвятил свою карьеру тому, чтобы опровергнуть это основополагающее правило магии. Он хотел, чтобы ложь не прекращалась. И на примере Элис доказал: пентаграмма, вытравленная на живой человеческой коже, может сохранять заряд всю жизнь. Или по меньшей мере год с лишним — пока они знали только это.

Питер долго смотрел на татуировку. Поднял руки и, дождавшись разрешающего кивка, принялся тыкать, нажимать, разминать пальцами её кожу. Наконец произнёс:

— Это не твой почерк.

— Нет. Угадай чей.

На лице у него мелькнуло непонятное выражение.

— Он тебя заставил?

— Я сама хотела, — сказала она, ощутив в груди горячий, яростный пульс. Да, всё верно, она знала, что это правда. — Я ему позволила.

ВОТ КАК ЭЛИС И ПРОФЕССОР Граймс провели то лето в Италии.

Начал он с животных. Сначала крысы и морские свинки, затем кошки и собаки, обритые до дрожащей голой кожи. В Европе правила опытов над животными были мягче; на улицах хватало бездомных. Элис часами удерживала кошек, пока он водил иглой татуировочной машинки по их выбритой коже. Избавляться от трупов тоже поручали ей; вскоре она знала наизусть расположение всех венецианских пунктов сбора мусора — spazzino.

Но беда опытов над животными состояла в том, что низшие существа мало что умели делать. Можно было заставить их бегать по кругу или проверять, как долго они вытерпят голод и боль, но в конечном счёте невозможно понять, насколько велик был эффект. Кому какое дело, помнит ли кошка, под какой чашкой спрятано лакомство? Нужно было что-то более выразительное. Такое, что по крайней мере умело бы говорить — могло бы рассказать, что именно впрыскивание живомёртвой энергии творит с телом. Не ощущается ли вовсе или сжигает изнутри.