Элис всегда знала, что рано или поздно сама ляжет под иглу. Профессор Граймс никогда не притворялся, будто будет иначе. С самого начала она добровольно дала полностью информированное согласие, а значит, по её мнению, всё было в порядке. Решение оставалось за ней. И она верила, что профессор Граймс проведёт процедуру правильно и безопасно.

Она держалась молодцом — и во время процедуры, и накануне вечером. Не показала, как ей страшно, как мучают сомнения. Она знала: его это только раздосадует. От страха Элис рыдала в одиночестве, запершись в гостиничном номере. О, как же ей не хотелось умирать. Не хотелось лишиться рассудка. Но об этом она молчала. Наутро была спокойной, безмятежной, послушной. Идеальной чистой табличкой.

Она снова и снова напоминала себе: мы уже целых две недели не убивали кошек.

Перед началом он предложил анестезию, но Элис отказалась даже от местного укола. Она понимала, как важно продолжать говорить и отвечать на вопросы во время всей процедуры. Нужно было оставаться в сознании, фиксировать каждую деталь. Чувствовать каждое погружение иглы в кожу, каждый ожог от живомёртвого мела.

Пока он работал, он был таким добрым, так её подбадривал. Всякий раз, когда она вздрагивала, он гладил её по плечу и негромко, успокаивающе приговаривал:

— Ты умница. Отлично справляешься. Посиди спокойно, дорогая. Вот так. Мы почти закончили. — Когда боль становилась невыносимой, он останавливался; разрешал сделать столько перерывов, сколько ей требовалось. А замкнув круг, когда Элис со стоном рухнула на колени и живомёртвая энергия хлынула по её телу, он опустился рядом, растирал ей спину круговыми движениями и придерживал волосы, пока её рвало кровью на пол.

Опыт увенчался огромным успехом.

Когда жар у Элис спал и она пришла в себя, профессор Граймс одну за другой показывал ей дощечки с надписями на незнакомых языках — каждую по три секунды, — а затем просил воспроизвести письмена на доске. Она скопировала всё без единой ошибки. Две недели спустя он велел повторить опыт, на сей раз не показывая дощечек, и Элис вновь переписала всё безупречно.

Всю неделю их не отпускал восторг открытий. Если у памяти Элис и существовали пределы, обнаружить их пока не удалось. За вечер она могла прочесть шесть книг и, если внимательно следила за каждой строкой, запомнить их целиком. Её разум превратился в энциклопедию, доступную по первому требованию. Она не научилась внезапно свободно читать по-французски или по-арабски, но, потратив достаточно времени, могла пролистать мысленные словари и составить вполне приличный перевод. Перед ней распахнулись целые миры. Она освоила кириллицу, венгерский, насталик. Выучила линейное письмо Б.

Конечно, было больно. Боль не прекращалась — лишь переселилась из руки в постоянно пульсирующие виски. Сознание словно истончилось, набитое тем, от чего она уже никогда не могла избавиться. До того дня Элис не понимала, насколько человеку необходимо забывать, чтобы нормально жить. Теперь она не могла выбросить из головы миллион неловких столкновений, случавшихся за любой день. Ошиблась, читая меню. Пролила вино. Уронила кошелёк и задержала из-за себя очередь на почте. Она и прежде была тревожным человеком, а теперь разум заставлял её до мучительных мелочей вновь переживать каждую ошибку, допущенную с каждым человеком, которого она когда-либо встречала.

Но выгоды совершенно очевидно перевешивали издержки: какой учёный не убил бы за такую безупречную память? Все вокруг как раз сходили с ума по вычислительным машинам, а Элис сама превратилась в одну из них. Приспособится — выбора у неё всё равно нет.

— Только никому об этом не рассказывай, — велел профессор Граймс. — Во всяком случае, ещё долго. Это очень важно, Элис. Времена теперь не военные. В Королевской академии все стали такими консерваторами; узнай кто-нибудь — и меня лишат аттестации. На этой кафедре у меня множество врагов. Любой из них воспользуется такими сведениями, чтобы меня уничтожить. Нельзя допустить даже слуха. Будь осмотрительна.

Вообще-то для неё это стало ударом, потому что в глубине души Элис надеялась похвастаться перед всем миром. В самых потаённых и нелепых фантазиях профессор Граймс возил её по конференциям, точно артистку варьете. Он был бы Граймсом Великим, а она — его Ослепительной Живой Пентаграммой.

Но речь шла о серьёзной магии, а она уже не маленькая девочка.

— Разумеется, — сказала Элис и натянула рукав на руку.

— Очень хорошо. — Он похлопал её по плечу. — Это будет наш маленький секрет.