— Вам понадобится потрясающая проприоцепция, — сообщила ему Элис. — Это когда ты и без взгляда знаешь, где находятся все части твоего тела. Нужны годы практики, зато потом можно превратиться во что угодно. У Элспет это отлично получалось. Она даже могла становиться бабочками.

Профессор Граймс начал осознавать своё поражение. Он отлетел назад, и его сущность уплотнилась вокруг фигуры — не такой высокой, какой запомнила Элис. В самом деле, прежде она не замечала, что он начал сутулиться, что плечи у него не такие широкие, а сам вид не настолько устрашающий, как ей казалось.

— Элис, пожалуйста. Давай это обсудим.

— Прошу вас, профессор. Я работаю.

— Пф. — Он поплыл к краю круга. Элис резко вскинула голову. Об этом она не подумала — Граймс должен оставаться внутри пентаграммы. Но, похоже, выйти он не мог. Профессор Граймс натолкнулся на край пентаграммы, и что-то невидимое не позволило ему двинуться дальше.

— Что это такое? — Профессор Граймс резко повернулся к царю Яме. — Выпусти меня.

— Тебя призвали на аудиенцию, — сказал царь Яма. — Элис Ло, твоя аудиенция окончена?

— Нет, — сказала Элис.

— Тогда уйти было бы невежливо.

— Ты не можешь так поступить, — сказал профессор Граймс. — Ты обязан быть беспристрастным, нельзя просто… произвольно… это против правил.

— Неужели ты так и не понял, Джейкоб Граймс? — Улыбка царя Ямы под сведёнными бровями выглядела демонической. — В Аду нет правил.

Профессор Граймс сник. Наконец ему нечего было сказать.

Элис наблюдала за ним с любопытством. Она никогда не видела профессора Граймса в отчаянии. Никогда не видела, чтобы он вообще в чём-нибудь нуждался. Элис задумалась: а станет ли он умолять? Но профессор Граймс не умел умолять. Слишком долго он обладал властью; привык миловать, а не просить о милости, и уже много лет никто не говорил ему «нет». Это было очевидно, потому что отчаяние быстро сменилось оскорблённой яростью.

— Я тебя создал, — сказал он. — Вылепил из бесформенной мечты. Придал очертания твоей глине. Зажёг твой огонь и наделил разумом. Я тебя создал.

— Пусть так. — Элис не собиралась спорить. — Вам следовало быть добрее к своим творениям.

— Элис Ло…

— Тс-с.

Элис замкнула круг и начала читать заклинание.

О, теперь он взвыл. Осыпал её всеми возможными оскорблениями — что-то про шлюх, потаскух и тупых, тупых соплячек. Слов Элис не разбирала, позволяла им раствориться в однородном потоке злобы. Всё это она уже слышала. Он наклонился над ней, придвинулся так близко, что его аура наложилась на её, словно одной силой воли Граймс мог вселиться в тело Элис. Склонился сбоку и заорал прямо в ухо. Втиснул призрачную голову в её голову и закричал внутри сознания. Ты ребёнок ты ни на что не годишься ты тупая —

Однако Элис отлично умела произносить заклинания. И благодарить за это могла именно профессора Граймса. Магам было чрезвычайно важно уметь сосредоточиться, а он почти весь первый год ходил вокруг неё кругами и выкрикивал что-нибудь, чтобы сбить с мысли, пока Элис, стоя на коленях, вздрагивала и чертила дрожащей рукой. Ты никогда ничего не добьёшься, если не умеешь начертить безупречный ровный круг посреди урагана, говорил он. Преврати разум в железный дом. Заставь обыденность исчезнуть. Кроме круга, всё не имеет значения. Всё отступает на задний план, пока ты не останешься на плоскости наедине с идеей, — и тогда начинается работа.

И теперь Элис поразилась тому, насколько легко закрыть глаза, притвориться, что его нет, и закончить начатое.

Внутри пентаграммы поднялся ветер. Сначала лёгкий, но он быстро усиливался, пока волосы Элис не заметались вокруг лица, а рёв не заглушил все прочие звуки. Профессора Граймса резко дёрнуло вверх, словно на крюке. Его перевернуло вниз головой, руки беспомощно забились, а когда Граймс развернулся лицом к Элис, оно было обмякшим и беззащитным. Возможно, он что-то кричал, но ветер заглушал его голос.

Они уже бывали здесь. И это тоже было повторением — жестокий распад, простое воспроизведение первой смерти. Но теперь Элис знала, что сделала и чем всё кончится. На этот раз не съёжилась, а смотрела не отрываясь. Профессор Граймс медленно вращался, и с каждым оборотом его сущность по спирали рассеивалась, как дым от костра, исчезая неведомо куда. Наконец осталась лишь жалкая воющая голова, затем обвисший мешок лица, а потом отслоился и он — и пентаграмма опустела. Ветер стих. Настала тишина.

Воздух раскололся: его рассёк контур двери. В мире открылась трещина. Дверь распахнулась, и из неё, споткнувшись, вышел Питер Мёрдок.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

Элис издала звук — не то крик, не то визг. Питер, кажется, её не услышал. Он выглядел ошеломлённым. Стоял, словно вкопанный, и озирался: на пески, на возвышение, на царя Яму, улыбавшегося с трона. Рот Питера приоткрылся. Он казался таким растерянным, что сердце разрывалось, и то и дело нервно проводил ладонями по рукам.