Потом его взгляд упал на Элис, и лицо озарила та самая кривая прекрасная улыбка.

— Элис?

— Питер.

Он осторожно переступил через дверную раму. Один шаг, второй — и тут бросился бежать. Элис рванулась навстречу. Они столкнулись. Питер обвил её руками, она обняла его. Он был таким ослепительно тёплым, таким живым и осязаемым. Элис разрыдалась.

Ох, какой же он был худой! Это стало открытием. Элис и раньше видела, что Питер — сущая веточка. Но лишь теперь, обняв его, поняла на ощупь, до чего же он тонок, словно тростинка. Она могла обхватить его за талию, а ладонями ещё и вцепиться в бока. Так Элис и сделала — вцепилась очень крепко, ведь, если сжать его достаточно сильно, она станет его щитом и оградит от всего во вселенной. Какое же чудо — человек, подумала она. Люди занимают так мало места. Всего лишь кусочек материи площадью меньше квадратного метра отделял присутствие от отсутствия. И всё же теперь, когда Питер был здесь, весь мир засиял ярче.

Наконец Элис отстранилась, но он — нет. Пальцы зарылись в её волосы, другая ладонь прижалась к спине, и Питер снова притянул её к себе — яростно, неумолимо. Держался за неё, как за якорь, словно без Элис мог раствориться. Он её поцеловал, и даже когда их губы разомкнулись, его лоб остался прижат к её лбу, словно любое расстояние между ними было непростительно.

— Я умер, — выдохнул он. Моргнул и опустил взгляд на руки. Элис тоже посмотрела и увидела огромные дугообразные шрамы. — Я ведь умер?

— Да.

— Как…

— Обмен. — Элис невольно рассмеялась. Она чувствовала такую лёгкость, голова кружилась. Пальцы стиснули его рубашку. — Твои записи, твоя работа.

— Ты видела их всего один раз.

— Но, Питер… — Она не могла перестать смеяться. — У меня очень хорошая память.

— Ох, Элис. — Его руки скользили по ней, словно ему требовалось убедиться, что она настоящая. Огромные глаза сияли изумлением. — Элис, Элис… ты гениальна…

— Сработало! — вскричала она. Элис не могла разжать пальцы, вцепившиеся в его рубашку. Теперь Питер был с ней, и она не могла отпустить, никогда не отпустит. — Не могу поверить, что сработало.

Питер тоже расхохотался, и прекраснее этого звука Элис ничего в жизни не слышала — он был намного ярче, чем в её памяти. Она прижалась к Питеру, слушая, как смех клокочет у него в груди, и придвигаясь всё ближе. Какой же он тёплый! Как хорошо пахнет. Свежими страницами. Карандашной стружкой. Весенним чтением под плакучей ивой, когда солнце греет лицо, а трава щекочет пальцы ног. Неужели Элис всегда знала, как хорошо он пахнет? Возможно, когда-то знала — возможно, забыла, — но теперь Питер был жив, и она могла узнавать его снова и снова, бесконечно радоваться новым открытиям. Лёгкость из груди растеклась по рукам и ногам. Элис не могла вдохнуть. Казалось, ещё миг — и она рассыплется миллионом мерцающих звёзд, эта лёгкость её одолеет. Элис не знала, что делать с таким чувством. Никогда прежде в жизни она не испытывала подобной радости.

Питер отстранился. Улыбка померкла.

— Тогда… Граймс?

— Он был, — сказала она, — второй стороной обмена.

Она видела, как мысль проходит сквозь него, разветвляясь на все последствия и выводы. Питер был очень умён; наверняка увидел целое дерево решений.

— Но почему… — Он осёкся и сформулировал заново: — Тогда ты пришла напрасно.

— Не напрасно. — Большими пальцами она провела вниз по его щекам. Какое чудо, подумала Элис. Его лицо, челюсть, колючая щетина там, где волосы у виска сходят на нет. Сам Бог изваял этого мальчика.

— Не напрасно. Я обрела всё.

Его пальцы обхватили её ладони.

— Ох, Элис…

— Послушай, Питер. — Она замешкалась. Беда была не в том, что сказать нечего, — непонятно было, с чего начать. Как же головокружительно — когда человек смотрит на тебя, по-настоящему смотрит, терпеливо пытаясь понять. Но Питер должен был узнать столько всего, всё это так запуталось, ощетинилось колючками и наполнилось чувствами, хорошими и дурными, а когда Элис всё же обрела дар речи, сумела выговорить лишь: — Я хотела сказать, что мне жаль.

— А. — Питер задумчиво склонил голову набок. — Что ж. Мне тоже жаль.

Здесь язык их подвёл: ему было не под силу передать глубину чувств, вины, облегчения, стыда и любви. Бездна никуда не исчезла; они не навели над ней мост, лишь помахали друг другу с противоположных краёв. Может быть, параллельные прямые встречались в бесконечности. Может быть. Им предстояло сказать ещё столько всего — и, о чудо, теперь была целая жизнь, чтобы придумать, как это сказать. Но Элис решила, что извинения, принесённые и принятые, — неплохое начало.

Питер опустил глаза на деревце.

— Что это?

Она просияла.

— Наш билет домой.

— Диалетейя! — Он потянулся, и Элис передала растение ему. Лепестки протянулись к его лицу; сияние Питера в тот миг стало прекраснейшим зрелищем в её жизни. — Она чудесна!