Поднимались они так быстро. Вскоре владыка Яма и его двор стали крошечными, как кукольный домик. Элис оглянулась через плечо, и владыка Ада взмахнул рукой на прощание. Через несколько минут они поднялись так высоко над Восемью кругами, что Элис увидела под собой весь Ад: башни Гордыни, пустыни Алчности. И Мятежную цитадель во всей её вызывающей ярости — обитатели, заточённые в Аду собственного творения. Элис не испытывала неприязни к Гертруде, только неизбывную жалость. Гертруда считала своё убежище огромным, но с высоты Элис видела: Цитадель — лишь уродливое пятно на неизмеримом пейзаже. Кукольный домик, до боли тщательно воспроизведённый в мельчайших подробностях. А Гертруда думала, будто переделала мир.

— Ты в порядке? — спросил Питер.

— О да, — ответила она. — Просто вспоминаю.

Она постояла ещё немного, задерживая взгляд на кругах. Постаралась как можно лучше запечатлеть их в памяти. Потом отвернулась и продолжила подниматься.

Элис надеялась, что вернётся очень нескоро. Надеялась, что, когда после долгих лет мук и волнений она всё-таки вернётся, эти тусклые пески принесут ей утешение.

— Интересно, найдём ли мы теперь работу, — сказал Питер. — Раз уж степень не получим.

— Можно написать об Аде, — сказала Элис. — Пусть это и будет диссертацией.

— Нам вообще кто-нибудь поверит? Доказательств нет.

— Я твоё доказательство.

— Ты пристрастна.

— Неправда.

— Правда. Ты в меня влюблена.

— Тише, — сказала Элис, краснея. — Нельзя вот так всем рассказывать.

Ох, но всё это не имело значения. Научный мир не имел значения. Возможно, они успеют сменить темы диссертаций, собрать новые комиссии и кое-как пробиться на работу; возможно, не успеют. Но ничто из этого не имело значения, потому что впереди всё ещё лежало будущее — восхитительно открытое. Они могли наполнить его чем угодно, и сейчас Элис хотела лишь одного: провести его с Питером.

Пока никаких лабораторий. Никаких лекций. Элис представляла их будущие свидания за учёбой: они швыряют друг в друга скомканные листы, обмениваются книгами, исписывают доски друг друга. Но сейчас ей хотелось выбраться подальше от университета. Может быть, уехать на выходные — она много лет не брала выходных и даже не знала, куда направиться. Говорят, в Или приятно. Или в Гранчестер. Там вроде бы хорошо купаться. А можно начать со скромного: вечер в кино, пикник под ивой у реки. Элис не знала, какую еду любит Питер. Даже не знала, чем он развлекается, если вообще развлекается. Придётся узнать, открыть миллион фактов о нём. Питер Мёрдок был книгой без конца, и всю оставшуюся жизнь Элис хотела лишь вести пальцем по каждой её странице.

Они достигли неба — или той его части, где заканчивался этот мир. Над головами горизонтально лежал прямоугольный лист металла — нижняя сторона подвальной двери. По краям просачивался свет. Вокруг двери сидела дюжина бабочек, ярких, сияющих. Когда Элис потянулась к люку, все они отлетели, кроме одной. Та задержалась на замке подвальной двери и мягко шевелила крыльями. Элис провела пальцем по одному крылышку. Оно было нежным, бархатным. Воспоминание о поцелуе.

— Спасибо, Элспет, — прошептала она. — Я знаю.

Бабочка улетела в пылающую оранжевую даль. Элис потянула. Замок в её руке легко открылся со щелчком. Они с Питером подняли руки над головами и толкнули. Дверь свободно распахнулась вверх, и их внезапно залил лунный свет.

Элис узнала ночное небо. Точно поняла, куда их поместил владыка Яма. Это был двор колледжа Магдалины, у реки, в конце Сада преподавателей, — лужайка, которую Элис столько раз пересекала по ночам, склонив голову к груди и не отрывая взгляда от ног. Она узнала её потому, что звёзды здесь сияли необычайно ярко. Окружающая магия как-то мешала достижениям современности, приглушая звуки и огни города. Всё световое загрязнение отступало, и звёзды проступали с поразительной ясностью. Чтобы различить созвездия, не приходилось уходить на много миль: они висели прямо над головой, чёткие, как схемы. Каждое лето здесь лежали на спинах студенты-астрономы и карандашами зарисовывали небо в блокноты, поднятые над головой.

Однажды Элис шла через это поле с Питером. Ему было совсем не по пути: он жил в Сент-Джонсе — ровно в противоположной стороне, но было уже поздно, а в новостях сообщили о сбежавшем питоне. Сколь бы нелепо это ни звучало, в тот момент казалось разумным, что Питер проводит её домой — на случай, если питон нападёт из камышей и проглотит Элис целиком. Да. Питер будет сражаться с питоном. В ту ночь звёзды сияли так ярко, и Питер спросил, знает ли Элис о парадоксе Ольберса. Нет, не знает; объяснит ли он?

— Ночное небо не должно быть таким тёмным, — сказал тогда Питер. — Если Вселенная бесконечна, звёздный свет должен заполнять всё пустое пространство. Свет не останавливается, пока не встретит поверхность. Так откуда тёмные промежутки? С Земли мы должны были бы видеть лишь свет.

— Значит, Вселенная, возможно, не безгранична, — сказала тогда Элис.

— Или Вселенная расширяется, — сказал Питер. — А звёзды слишком молоды, и весь тот далёкий свет ещё тянется к нам. И пока он не достигнет Земли, ночь останется тёмной.