Она начинает рассказ, ее голос оживляется, когда она рассказывает, как угнала машину, после того как Эмилия вышла поговорить с мужчинами, заправляющими самолет, и мое сердце замирает, когда она упоминает искры от проводов. Боже, она невероятна.

Моя храбрая девочка.

Я наклоняюсь и целую ее в висок.

— Напомни мне послать Роану цветы или что-то еще за то, что научил тебя угонять машины.

— Забудь Роана. Как насчет того, чтобы ты подарил мне цветы за то, что я успешно угнала машину. — Ее рука падает на мою, и ее пальцы начинают скользить по моей татуировке. — Я думаю... одну или две лилии.

Я изучаю ее лицо, пытаясь понять, насколько она серьезна.

— Ты хочешь татуировку?

— Не просто татуировку. Твою. Вот эту. — Она касается моей татуировки с лилией, и мое сердце, блядь, подпрыгивает к горлу.

— Я люблю тебя так сильно, — шепчу я, наклоняясь, чтобы поцеловать ее в губы на этот раз.

Я не заслуживаю ее, но я проведу остаток своей жизни, обращаясь с ней как с королевой, которой она является.

ЭПИЛОГ

ЭЛИРА

Неделю спустя…

— Ты готова? — Голос Максимо — темный мед, его глаза сверкают тем хищным предвкушением, от которого мои внутренности тают. Я закусываю губу и киваю, игнорируя бешеный стук пульса.

Его ответная усмешка — чистый грех, когда он наклоняется, чтобы прижать эти порочные губы к плотной коже моего плеча. Движение сдвигает его мощные бедра подо мной, и когда его член трется о мой центр, непроизвольный стон вырывается из моего горла. Мои пальцы впиваются в его руку для устойчивости — или, возможно, для здравомыслия.

Он игриво приподнимает бровь, отстраняясь от меня. Затем его рука падает на мою задницу, поправляя меня, пока настойчивая твердость его члена не пульсирует именно там, где сводит меня с ума, посылая маленькие электрические разряды удовольствия через меня. Отвлечение почти срабатывает, пока он очищает область вокруг моего плеча, где остался шрам от пулевого ранения. Я вздрагиваю, когда прохладный спирт касается выбритой области, и пытаюсь оставаться неподвижной, но это сложнее, чем ожидалось.

Затем он берет трафаретный лист на столике рядом с собой и осторожно прикладывает дизайн татуировки к месту, которое я выбрала — прямо вокруг моего шрама. Кожа покалывает, становится немного щекотной, и я беспомощно смеюсь, пока он возится с ним, пока не остается доволен. Когда он наконец поднимает палочку для увлажнения, ощущение угасает, и я делаю дрожащий выдох.

— Щекотно? — дразнит он.

— Просто побыстрее, — бормочу я, и на моих щеках распускается жар.

Но вместо того чтобы взять тату-машинку, его рука скользит к моему затылку и втягивает меня в ошеломительный поцелуй. Я сжимаю бедра вокруг него, сильнее впиваясь в его руку, когда он властно вводит язык в мой рот. Моя голова безвольно откидывается назад, трусики становятся влажными, когда он углубляет поцелуй, всасывая мой язык в свой рот.

Я задыхаюсь, когда он прерывает поцелуй.

— Я люблю тебя, — шепчет он напротив моих губ. — Спасибо, что доверилась мне сделать это.

Все, что я могу сделать, — это смотреть на него сквозь затуманенные похотью глаза, совершенно пьяная от него. Он смеется, проводит большим пальцем по моему подбородку, затем берет тату-машинку. Это разгоняет туман похоти, и я напрягаюсь в его руках.

— Расслабься, amore mio. — Его голос успокаивает, но я все равно всхлипываю, когда машина оживает с жужжанием, зажмуриваясь, когда он подносит иглу к моей коже — я не могу смотреть.

Я резко вдыхаю, задерживая дыхание, когда крошечные уколы, как укусы тысячи пчел, атакуют мою плоть. Мои ногти впиваются в руку Максимо, пока боль длится мучительные минуты. Слезы неконтролируемо катятся по щекам, и я шмыгаю носом, закусывая губу, пока не чувствую металлический привкус крови.

— Ты так хорошо справляешься, dolcezza, — хвалит Максимо. — Дыши для меня.

Дыши? Ах да, воздух. Я приоткрываю губы, выдыхая задержанный воздух, и острая боль медленно тает, превращаясь в слабое жжение. Затем я решаюсь открыть глаза и украдкой смотрю на сосредоточенное выражение лица Максимо, пока он выводит рисунок.

Следующие несколько минут я просто смотрю на него, мягкое жужжание тату-машинки и его редкие слова ободрения — единственные звуки в комнате. Возможно, это эндорфины, а возможно, это просто особая смесь боли и удовольствия моего мужа, к которой я привыкла, потому что вскоре жжение от игл постепенно превращается в белую, горячую, ноющую боль, которая распространяется по моему телу, скапливаясь внизу с настойчивостью.

Я беспокойно ерзаю у него на коленях, пытаясь потереться клитором о его член через штаны.

— Не двигайся, — тихо приказывает он, но предупреждение в его голосе заставляет меня скулить. Мое возбуждение неуклонно растет с каждым движением тату-машинки по моей руке, пока я больше не могу оставаться неподвижной. К черту последствия. Я начинаю извиваться у него на коленях как раз в тот момент, когда он отрывает машинку от моей руки.