— Давай опустим оружие одновременно. На счет «два». Готова? — Он делает паузу, дожидаясь моего короткого кивка. — Раз... два.

Ни один из нас даже не шевелится. Оружие все еще наготове, все еще нацелено.

— Почему ты следишь за мной, Рафаэль?

— Элира. Две недели назад, — говорит он ровно. — Какого черта, Эмилия? Она могла потерять жизнь.

Хотя его голос остается ровным, я чувствую чистую, кипящую ярость, исходящую от него. Он выплевывает проклятие и опускает нож. Ловким движением запястья оружие исчезает в его рукаве.

Но я не опускаю пистолет. Я держу его нацеленным, мой палец танцует на спусковом крючке. Вот оно — мой шанс убить его. Несмотря на мое предательство все эти годы назад, он все еще имеет некоторую степень доверия ко мне, да? Достаточно, чтобы ослабить бдительность.

Он совершенно открыт. Беззащитен. Я могу покончить с этим, покончить с ним, раз и навсегда. С человеком, убившим моего отца.

Сделай это! Нажми на курок!

Я сверлю его взглядом, мой палец дергается. Каждый инстинкт кричит мне сделать это, но я... я не могу. Возможно, из-за его чертовски постоянного вмешательства в мою жизнь за эти последние несколько лет. Я чувствую, что должна ему. Ублюдок спас меня из трудного положения более чем однажды.

Вот почему я ненавижу быть кому-то должной.

— Эмилия. — В его голосе звучит безумное спокойствие, его поза расслаблена, как будто ему плевать, решу ли я стрелять в него или нет. К черту его, и к черту меня за то, что я слишком принципиальна, чтобы просто нажать на гребаный курок. Как будто он может прочитать решение в моем взгляде, он говорит: — Я знаю, что ты не собираешься стрелять в меня. Убери пистолет и объясни, о чем, блядь, ты думала, похищая Элиру.

Мой взгляд угасает, и с резким выдохом я медленно убираю пистолет в кобуру, отодвигая в сторону грызущую вину, которая преследует меня с инцидента двухнедельной давности.

— Все не должно было зайти так далеко. Вы, ребята, заставили ситуацию обостриться, а не я, — пытаюсь сказать я небрежно.

— Что? — рычит он. Он тянется вверх и срывает кепку в порыве ярости, пальцы впиваются в темные волосы, которые я любила трогать, и мои легкие забывают, как работать. — Ты, блядь, вломилась в дом Максимо и похитила его жену. И это после того, как стреляла в него на взлетной полосе, ты чуть не стоила ему жизни и жизней детей, которые были с ним! — Его голос повышается на последних нотах, практически крик.

— Я видела, как последний ребенок поднялся на борт, прежде чем мои люди и я открыли огонь. — Несмотря на то, что я говорю себе не заботиться о том, что он думает обо мне, защитная реакция обволакивает меня, как броня. — Я не знала, что с ним остался еще один.

Воспоминание вспыхивает в моем сознании. Когда я получила данные о том, что Максимо и Пасленовые — ублюдки со своим нелепым прозвищем — заполучили более дюжины маленьких девочек, мой разум просто отключился. Я не думала. Я не могла думать. Я покинула свой пост в Чикаго, мобилизовала несколько своих коллег и отправилась за ними еще до получения одобрения от моего начальника. Все, что я видела, — это то, что произошло девять лет назад, повторяющееся снова.

Напоминание о том, что случилось почти десятилетие назад, разжигает мой гнев, сжигая любые остатки вины и защитной реакции — пока что.

— Я хотела спасти девочек, а не убить их. И мы использовали пули малого калибра, которые не пробили бы корпус самолета.

— Так почему ты так быстро ушла, когда не смогла их спасти? — В его голосе звучит насмешка, но она не прорезает туман моих эмоций, а их целый сонм борется внутри меня. — Разве ты не должна была остаться, пока не вытащишь их?

Я не упускаю презрения в его стальных глазах или вспышки чего-то более горячего — гнева, окрашенного желанием, которое отражает мою собственную внутреннюю борьбу, когда дело касается Рафаэля Моретти. Он монстр. То, что он сделал девять лет назад... нет оправданий. Он сделал хуже, чем торговля девочками. Вот почему я была так безрассудна с стрельбой две недели назад, почему я не могла позволить истории повториться. И все же это даже не самое худшее из его преступлений.

Так что же это говорит обо мне, что я все еще забочусь о его чудовищной шкуре?

Мои руки сжимаются в кулаки по бокам, руки трясутся от противоречивых желаний, атакующих меня. Я хочу ударить его, выцарапать ему глаза ногтями, впиться зубами в его уши и рвать, пока он не закричит. Но, ради бога, в то же время... я хочу поцеловать его. Я хочу, чтобы он обнял меня и сказал, что я не одна. Не одна.

Только я одна.

Из-за него.

Я разворачиваюсь, делая один неуверенный шаг, затем другой. Мне нужно убраться от него к черту. Мне нужно прояснить голову, прежде чем я снова сделаю что-то опрометчивое.