К тому времени, как Арин закончил чтение, от свечи у его локтя повалил черный дым. Длинные тени скользили по стенам, крались по полкам, словно любопытные призраки. Пылинки кружились над лужицами лунного света, проливающегося сквозь открытое окно.

Арину хотелось бы знать автора. Человек, создавший столь ученый труд, заслуживал признания — заслуживал имени. Ему удалось вместить дело всей жизни в текст, который был в пять раз меньше интеллектуально убогих томов, что Арин читал всю неделю.

Он пробежался по своим заметкам, сверяя их с текстом, чтобы убедиться, что не упустил важные детали.

Каждые сто лет появляется один примечательный случай магического безумия. И каждый раз, в каждом веке, это обязательно был джасадец, чья магия доводила его до умоисступления.

Автор проследил эти случаи за последние пять тысяч лет. Самые ранние легенды были зафиксированы в виде пропилов на деревьях Эссама; некоторые страницы пустовали там, где конкретная история передавалась из уст в уста в нижних деревнях, поскольку общины были либо неграмотны, либо избегали вести записи из страха перед высшими судами.

Первым известным случаем после Ровиала была девочка по имени Лена. Дочь сварщика, которая любила гонять кошек по своей деревне, пока ей не исполнилось тринадцать. Тогда Лену нашли покрытой царапинами после того, как она перевешала всех деревенских кошек на своем любимом дереве. Когда же обнаружили останки женщины, пытавшейся спасти животных, ее тело оказалось вывернуто наизнанку. На следующее утро Лену застали за свежеванием собак. Деревенские жители убили ее и сожгли труп.

В следующем веке девятнадцатилетний юноша по имени Рат был брошен в темницу за то, что подчинил себе стаю Рубиновых гончих и заставил их вырезать всех в Слоновом дворце. Султанше в конце концов удалось вернуть контроль над гончими, но это событие осталось одной из самых масштабных расправ, когда-либо происходивших при королевском дворе.

Рата удалось удержать в заточении всего два часа — его магия, которая должна была временно иссякнуть после такого всплеска, разорвала стражников на куски. Она же в итоге разрушила всю подземную тюрьму, заживо похоронив Рата под обломками.

Истории продолжались, одна причудливее и ужаснее другой. Неизменными оставались лишь три переменные: безумные джасадцы обычно были молоды на момент казни, они обладали ошеломляюще огромным запасом магии, и никто, похоже, не замечал признаков угасания их рассудка, пока не становилось слишком поздно.

Двое из них, с разницей в триста лет, бесследно исчезли в Мираяхе. Арину пришлось прерваться и свериться с другим текстом, когда он наткнулся на это давно забытое название. Мираях был бездной для магических уродств — изменчивым царством, погребенным в глубинах Эссама, где не действовали законы магии, куда бежали твари после великой зачистки леса и где искали убежища беглые преступники. Мало кто из тех, кто находил Мираях, возвращался обратно. После того как магия покинула королевства, логично было предположить, что и Мираях исчез вместе с ней.

Арин потер глаза и встал, потягиваясь до хруста в костях. Он подошел к единственному окну в библиотеке. Сделал глубокий вдох, наполняя грудь свежим воздухом, и заставил роящиеся мысли улечься.

За тремя возвышающимися железными воротами, защищавшими Цитадель, с хищным предвкушением ждала дикая чаща Аюмского леса. Магия могла иссякнуть в остальных королевствах, но Эссам… Эссам помнил бесчисленные войны между Авалинами. Помнил кровопролитие и магические бесчинства, которые богатое воображение Арина даже не могло в полной мере вместить. Если Мираях существовал, он не увял бы, подобно магии Лукуба, Орбана и Омала. Он бы не ослаб, как магия Джасада.

Словно паразит, Мираях кормился бы сочащейся магией леса. Он стал бы глазами Эссама, которые каждую ночь пристально смотрят на Арина, пока тот борется с желанием оседлать коня и броситься прямо в эту ждущую пасть. Стал бы его голосом, шепчущим на ухо сочащиеся кровью обещания.

Арин не мог отделаться от ощущения, что если он отправится туда один, то найдет ее.

Арин резко выдохнул, и от его дыхания запотело окно. Он ненавидел это — ненавидел сражаться с силой, с которой невозможно договориться, которая отказывалась уступать хоть пядь земли в его собственном разуме. Он отдал бы всё, чтобы запустить руку себе в грудь и вырвать эту гниль, оставшуюся от нее. Чтобы закрывать глаза и не видеть ее лица.

«Изощренная жестокость — твоя стихия», — сказала она однажды обвиняющим, полным злобы тоном. И, возможно, она была права, но в одном Арин был уверен: он бы никогда не поступил так с ней. Он никогда не позволил бы ей подойти к этому обрыву с ложью, обвивающей шею. Он бы никогда не стал смотреть, как она добровольно шагнет в бездну.

Арин взял платок и стер след своего дыхания со стекла. Пусть лучше лес продолжает свой дозор.

Зажигая новую свечу, Арин снова открыл книгу.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. СИЛЬВИЯ

Детский смех рассыпался в темноте.