Райнер окидывает меня взглядом снизу вверх. Он видит страх в моих глазах и пот на лбу. В одно мгновение он хватает Диттера и прижимает его обратно к двери кладовой с глухим ударом, прижав предплечье к его горлу.

— Было бы мудро с твоей стороны помнить, кто твой хозяин, Soldat. [«Солдат» (нем.)]

— Расслабься, Райнер. Тебе-то какая разница? — Диттер не знает, когда остановиться, или когда заткнуться.

Райнер рычит, его острые клыки блестят на свету.

— Я не люблю, когда пьяные животные трогают мои вещи.

Обычно я бы протестовала против того, чтобы нацист называл меня своей собственностью. Но то, как Райнер это говорит, в этот момент что-то двигает внутри меня. Внезапно появляется Хильда и бросается ко мне. Она обнимает меня за плечи, чтобы увести от стены. Я прижимаюсь к ней, к её утешению, не задумываясь.

— Ты в порядке, дорогая? — шепчет она.

Я быстро киваю. Я не свожу глаз с Райнера, пока он держит Диттера подальше от меня.

Диттер теряет всю свою самоуверенность. Его лицо искажается в дурацком выражении вины.

— Ахх… Прости, Райнер. Ты же знаешь, какой я иногда…

— Извинись перед ней. Не передо мной.

Райнер отпускает Диттера и поправляет свой китель.

Диттера тошнит от этого.

— Ты серьёзно? — недоверчиво спрашивает он.

Райнер делает шаг к нему, кулак сжимается на боку. Это меняет настрой Диттера, и он поворачивается ко мне.

— Es tut mir leid. [«Мне жаль, извините» (нем.)]

Ему не жаль. Только жаль, что его поймали.

Райнер поворачивается ко мне, чтобы сказать.

— Диттер извиняется, что побеспокоил тебя, Жюльенна.

Я бросаю быстрый взгляд на Диттера, признавая его, но перевожу взгляд обратно на Райнера. Его челюсть всё ещё сжата, мышца на щеке трепещет. Я надеюсь, Диттер не забудет эту ночь. Я — точно не забуду. Видеть, как Райнер схватил Диттера и так жестоко прижал к стене. Своего же товарища. Я понимаю, что Адриен никогда не сделал бы для меня такого. Сражался бы за меня. И именно в этот момент я наконец вспоминаю, где впервые встретила Райнера.

Глава восьмая

Глава восьмая

Берлин, 1934

Мощёные улицы Берлина блестели под фонарями после послеобеденного ливня, когда мы с Адриеном гуляли по городу. В Германии происходили сильные политические брожения. И хотя мы не решались ехать, было желание сохранить хорошие отношения с нашими восточными соседями. К тому же это был шанс выступить в легендарном оперном театре, ранее известном как Theater des Westens, а теперь называвшемся Volksoper. Адриен подбадривал нас мыслью, что чем больше у нас будет известности, тем больше шансов на успех у нашей труппы.

Был поздний субботний вечер в середине лета. После выступления и расслабляющего массажа ног мы с Адриеном вышли на прогулку — вдохнуть прохладный воздух и ощутить под ногами новый город. Город был полон жизни, но в воздухе чувствовалось напряжение, которого не было в Париже. Антисемитизм был почти повсеместным. На витринах магазинов красовалась Звезда Давида, а на окнах и дверях грубо намалёвано слово «JUDE» [«Еврей», нем]. Магазины были либо закрыты, либо навсегда прекратили работу. То, что когда-то, я уверена, было оживлённым бизнесом, теперь стояло без витрин. Ни одетых манекенов в окнах, ни рекламы цветов или книг. Мы не знали, что новая политика Германии включает настолько ужасную дискриминацию. Одна из наших девушек была еврейкой, как и несколько музыкантов, приехавших с нами. Опасаясь за наших друзей, мы решили, что лучше всего вернуться в отель и подготовиться к отъезду из города рано утром.

По дороге назад мы проходили мимо ресторана, и Адриен ненадолго остановил нас. Он сказал, что увидел внутри кого-то из знакомых.

— Пойдём со мной, ему будет приятно познакомиться с тобой, — настаивал он.

Мне не хотелось снова улыбаться через силу во время очередной светской беседы. Я сказала, что подожду снаружи, если он пообещает быть недолго. К тому же стоять неловко у чьего-то столика в шумном переполненном ресторане — не моё представление о веселье. Вечерний ветерок приятно овевал плечи, остужая кожу после софитов. Я прислонилась к стене ресторана, пока Адриен заходил внутрь, и достала из клатча сигарету, чтобы убить время. Уличный фонарь ярко светил на булыжники, отражая воду в трещинах и изломах мостовой. Я огляделась — парочки шли вместе по домам. В остальном прекрасная архитектура была испорчена пропагандистскими плакатами и кроваво-красными флагами со свастикой. Я взглянула в окно ресторана и увидела, что Адриен смеётся с другом. Я отвернулась и закатила глаза.

— Вытащи меня отсюда, — пробормотала я.