Мы с Хильдой скользим туда-сюда из кухни с тарелками и кувшинами, убирая, меняя приборы и доливая напитки. Самое полезное, что можно вынести из этого ужина, — разговоры между мужчинами. Текущее состояние войны, новости с фронта. Это невероятная сокровищница знаний для того, кто полностью отрезан от мира. Их спутницы обсуждают музыку и искусство — темы, которые в моей прошлой жизни я бы с удовольствием поддержала. Теперь же я ловлю себя на мысли, что хочу, чтобы офицеры больше говорили о том, что происходит за пределами лагеря. Видимо, это не светский разговор за ужином, или информация, которую они могут обсуждать открыто. Я стараюсь сохранять нейтральное выражение лица, сдерживая своё возбуждение, и сосредотачиваюсь на работе. Делаю мысленные заметки обо всём полезном, что можно будет записать позже. Женщины выглядят смертельно скучающими, запертыми между мужьями, обсуждающими политику, так что в середине ужина они меняются местами, чтобы сидеть вместе. Мы с Хильдой в основном игнорируемся, если только кому-то не нужно долить, — за что я благодарна.

Единственное тревожное обстоятельство этого вечера — Райнер. Пока он не взаимодействует с гостями, он не сводит с меня взгляда. Судя по огненному блеску его глаз, он, должно быть, думает о том, что бы он со мной сделал, если бы нас не прервали. Я изо всех сил пытаюсь вытеснить недавнее воспоминание из головы, чтобы сохранить спокойствие.

Легче сказать, чем сделать.

К моему огорчению, ещё один мужчина тоже не сводит с меня своих тревожных глаз. Даже со своей женой рядом. Человек по имени Диттер. Когда в их разговоре о войне наступает пауза, он быстро меняет тему.

— Райнер, где ты взял новенькую?

— Она довольно мила, — вступается жена Диттера, Мике.

— Слишком мила для простой домработницы, — тонкая губа Диттера изгибается в мерзкой самодовольной усмешке, разрезая глубокую складку на его пухлой щеке, похожую на шрам. — Полагаю, ты уже опробовал её.

— Райнер, ты просто пёс, — вступается третий бошь.

Пока Диттер переключает внимание на еду, я вижу, как маска Райнера сползает. Это пугает. Его полуприкрытый, обворожительный взгляд сменяется опасным волчьим оскалом, обращённым к его другу, который увлечённо набивает рот. Ему не нравится, что этот мужчина говорит обо мне, а не то что смотрит на меня. Диттер поворачивает лицо обратно к Райнеру, всё ещё с этой ухмылкой, теперь испачканной едой на губах. За долю секунды Райнер снова надевает маску гостеприимного хозяина. Он не потакает своему другу хвастливой ложью о покорении своей домработницы, хотя всего несколько часов назад был в секунде от этого. Он просто потягивает вино, наблюдая, как разворачивается балаган его гостей.

Судя по её тону, жену Курта не забавляют их комментарии.

— Она Жюльенна Оклер. Прима-балерина из Парижа. Мы видели её на сцене не так давно.

Я стараюсь не вздрагивать, слыша своё имя.

Женщины ахают. Мике снова заговаривает, ударив Диттера по руке.

— Я всегда хотела увидеть её танец! Как, чёрт возьми, она оказалась здесь?

— Спектакль был хорош, пока они не прервали его протестом против нашего присутствия в Париже. Поэтому их всех арестовали, — отвечает Курт деловито.

Жена Курта теперь переключает внимание на Райнера.

— И ты доверяешь ей жить под своей крышей? Она случайно не еврейка? — её лицо искажается от отвращения. Мне хочется сбить это выражение пощёчиной.

Райнер спокойно отвечает:

— Нет, не еврейка. И да, доверяю. Она не говорит по-немецки.

Он не отвечает с тем же презрением к моей национальности, как его гостья.

Наступает очередь Курта раздражённо заметить:

— Она знает, когда вы говорите о ней.

— О, пожалуйста. Все собаки знают свою кличку, когда о них говорят, — вступает третья бошка с лицом, похожим на сморщенную сливу, смеясь над своей шуткой.

Что бы я отдала, чтобы вылить кувшин с вином ей на платье.

— Ты бы знала, Грета, — парирует Хильда.

За столом наступает пауза, прежде чем взорваться хохотом уже над Гретой. Райнер усмехается, допивая вино. Я поворачиваюсь спиной, чтобы скрыть своё веселье, но мне хочется поблагодарить Хильду за то, что вступилась за меня.