После ужина дамы пьют десерт в гостиной, а их кавалеры вместе с Райнером удаляются наверх. Хильда предлагает подать дамам вместо меня, так как они не говорят по-французски, и я её благодарю. По крайней мере, пока Райнер наверху, подавать напитки будет легче. Хильда говорит, что всё, что мне нужно, — это войти и выйти. Многого другого они не попросят. Я убираю со стола, пока Хильда готовит поднос с чаем и кусочками пирога для дам. Она помогает мне с подносом для мужчин, который состоит из крошечных стопок Underberg (прим.: это немецкий травяной биттер, который традиционно пьют после еды как дижестив) — дижестива, пахнущего сильным лакричником и гвоздикой. Я осторожно несу поднос наверх и следую за раскатистым смехом по коридору в кабинет Райнера. Я осторожно приближаюсь к двери, пытаясь подслушать их разговор. Вглядываюсь в толстые стены. Удаётся уловить лишь несколько слов: «железные дороги», «лагеря», «транспортировка», «депортации». Скрип половицы под моими ногами выдаёт меня, и они на мгновение замолкают. Я быстро стучусь в дверь, и Курт встречает меня своим обычным жизнерадостным выражением.

— Это девушка, — говорит он через плечо, безучастно.

— Впусти её, — равнодушно отвечает Райнер.

Я протискиваюсь мимо Курта в то минимальное пространство, которое он мне предоставляет. Протягиваю ему напиток первым — в качестве спасибо, забавляясь улыбкой, чтобы противостоять его раздражению.

Когда я вхожу в кабинет, волоски на затылке встают дыбом — их взгляды впиваются в меня. Я осторожно иду к столу Райнера. Иронично, но единственный человек в комнате, которому я доверяю, — это Курт. Его отвращение и недоверие ко мне не льстят, но это означает, что он будет держаться от меня подальше. Я успокаиваю нервы, рассматривая комнату. Вдоль стены позади меня — огромный книжный шкаф на всю стену. Он забит до отказа книгами, без сомнения, принадлежавшими предыдущим владельцам. Читает ли Райнер что-нибудь в свободное время? Комната освещена теми же масляными лампами-бра, что и в коридоре. Перед столом стоят потёртые кресла, а у окна, выходящего на лес за домом, — кушетка. Плюшевая обивка бледно-бордового цвета — от долгих лет воздействия солнца. Стол Райнера большой, из тёмного ореха, а на стене за ним — прекрасная картина маслом с заснеженными вершинами гор и соснами. Это те самые горы, которые видно из окна спальни Райнера.

Жизнь здесь — это скорее заглядывание в жизнь предыдущего владельца, чем самого немецкого оккупанта. Нацисты выгнали их из дома? В безопасности ли они? Живы ли они…

Я встряхиваюсь, проглатывая подступившую к горлу горечь. Подхожу к Райнеру — теперь его очередь. То самое голодное выражение, которое он не снимал с меня весь ужин, не исчезает с его лица, пока он осторожно берёт крошечную ножку между своими шершавыми пальцами. Я вежливо улыбаюсь и бросаю быстрый, случайный взгляд на карту на его столе, прежде чем повернуться, чтобы подать другим мужчинам. Его кабинет, должно быть, просто сокровищница информации. На столе лежит связка маленьких ключей — без сомнения, в том числе и те, которыми отпирается стол.

Полезно знать.

Я поворачиваюсь и понимаю, что следующий — Диттер. Я беру себя в руки, приближаясь к нему. Его глаза — хищные, лисьи — когда он рассматривает меня поближе. Моя спина напрягается, будто его ногти скребут по моему позвоночнику, волосы на шее встают дыбом. От него исходит опасность. Я хочу как можно быстрее прервать зрительный контакт. Он улыбается, и это почему-то ещё больше нервирует.

— Жюльенна, — напевает он моё имя, слегка растягивая его. Диттер слегка наклоняется, чтобы заговорить. Его тон легкомысленный, игривый. Это обманчиво для того, кто не может понять по его грязному рту, что он просто похотливый козёл. — Посмотрим-ка, что у тебя под этим миленьким платьицем. Бьюсь об заклад, у тебя самая прелестная маленькая киска.

Его рука тянется к первой пуговице моего платья. Мне требуется вся моя сила, чтобы оставаться спокойной. Я не должна его понимать. Хотя мне страшно, я должна улыбаться и притворяться глупой и вежливой.

Райнер громко прочищает горло. Я оборачиваюсь и вижу, что он уже поднимается с места. Его губы сжаты в тонкую линию, лоб напряжён от раздражения.

Диттер смотрит на него.

— Что? Это несправедливо. Ты не сказал мне, что в последней партии отбросов оказалась такая милашка. Ты же знаешь, мне тоже нужна домработница. — Он поворачивается ко мне с зубастой ухмылкой. — И, кроме того, она же меня не понимает. Я обожаю бестолковых француженок. Им можно сказать что угодно, и они просто улыбнутся. Так ведь, Mädchen? [«Девочка» (нем.)]

Диттер внезапно опускает твёрдый шлепок на мою задницу, когда я уже отвернулась. Я чуть не расплёскиваю последний напиток на последнего нациста справа от него. Я реагирую быстрее, чем успеваю подумать, моментально разворачиваюсь и отвешиваю пощёчину по его отвратительной физиономии.

Комната взрывается хохотом. Даже Курт умудряется широко улыбнуться. Лицо Диттера заливается краской, делая ещё ярче отпечаток моей ладони на щеке. Похотливый взгляд в его глазах сменяется яростью. Кровь приливает к кончикам пальцев рук и ног. Моя хватка на краю подноса усиливается. Мне хочется огреть его этим подносом по лицу — до крови. Но гнев замирает. Реальность того, что я сделала, проступает сквозь слепую ярость. Я ударила нацистского солдата. В Париже за это хватило бы, чтобы оказаться в тюремной камере. Только теперь я живу на пороге концентрационного лагеря. Я смотрю, как Райнер, всё ещё смеясь, проходит между нами и хлопает своего товарища по плечу.

— Что ж, видимо, немецкий ей не понадобился, чтобы послать тебя подальше. А?

Диттер всё ещё хмурится, как ребёнок, пока Райнер ведёт меня к двери, придерживая за талию. Этот нежный жест едва меня успокаивает. Выведя меня на порог, я уже готовлюсь к выговору. Я сразу поворачиваюсь к Райнеру, чтобы извиниться, но он самодовольно ухмыляется.