— Эти ублюдки должны понимать, что побегом они только подтверждают свою вину.

— Не думаю, что их это волнует. Мы и так знаем, что они что-то замышляют. Видимо, уверены, что план у них железобетонный.

— Если честно, мне вообще насрать, какие у них мотивы. Дриллер всегда был бесполезным куском дерьма. А Хан… этот мужик мне никогда не нравился, но как президента я его уважал. Только сейчас он выставляет Дриллера умнее себя.

Серкус усмехается.

— Вот это уже реально пугающая мысль.

Я завязываю последний шов, обматываю его руку марлей и фиксирую всё пластырем.

— Постарайся несколько дней держать руку в чистоте и не мочить. Никаких тяжестей. И, блядь, не ковыряй швы.

— Конечно-конечно.

Закатываю глаза.

— Если подцепишь инфекцию и у тебя отвалится рука, не приходи потом ныть, что больше не можешь дрочить.

Он спрыгивает с кушетки с ухмылкой.

— Для этого и нужны зайки. Спасибо, что подлатал. Увидимся.

Не успеваю ничего ответить, как он уже вылетает за дверь.

Качнув головой, принимаюсь убирать инструменты. Закончив, стягиваю перчатки, выбрасываю их в мусор и тщательно мою руки, прежде чем направиться в салун и найти что-нибудь поесть.

Стоит выйти в коридор, как звонит телефон.

Достав его из кармана, тихо матерюсь, увидев номер соцработницы.

— Да, — отвечаю.

— Мистер Шоу?

— Да.

— Здравствуйте, это Джейн Тейлор из службы опеки. Хотела сообщить Вам новости. Сегодня утром Мелиссу перевезли домой.

Я хмурюсь.

— В смысле домой? Она же, блядь, больна.

— Она не больна, мистер Шоу. Она умирает. И хочет провести оставшееся время дома, там, где ей комфортнее всего.

— А Милли?

— Разумеется, с ней. К семье также приставили хосписную медсестру, сейчас она тоже находится в доме. Она останется с ними до конца. Я просто хотела держать Вас в курсе.

— Ага, спасибо, — бормочу, пытаясь уложить всё это в голове.

Наверное, какая-то часть меня всё еще надеялась, что она справится. Станет одним из тех медицинских чудес, о которых иногда слышишь.

— Вы уже подумали насчет…

— Мне пора, — обрываю прежде, чем девушка успевает договорить. Я и так знаю, о чем она собиралась спросить.

Сбросив звонок, направляюсь не в салун, а прямиком к байку.

Кто-то окликает меня по пути, но я не обращаю внимания. Слишком поглощен собственными мыслями, чтобы думать еще о ком-то.

Добравшись до склада, снимаю шлем с руля и надеваю его, прежде чем перекинуть ногу через сиденье. Завожу байк и, пока не успел передумать, уже выезжаю в сторону дома Мелиссы.

Дорога немного прочищает голову, но ни на один из гребаных вопросов ответа так и не дает.

Например, какого хрена она просто сдалась?

И что, по ее мнению, я должен делать с Милли?

С момента, как ей поставили диагноз, мы не разговаривали. Но она разрешила больнице и службе опеки держать меня в курсе. Значит, должна понимать, к чему всё идет. Мелисса была более чем счастлива держать Милли подальше от меня, потому что знала – так будет правильно. И то, что она умирает, не делает меня внезапно безопасным вариантом.

Останавливаюсь возле дома Мелиссы и глушу двигатель. Но слезать с байка не спешу. Просто сижу и смотрю на дом, пытаясь понять, как всё может выглядеть таким нормальным снаружи, когда внутри всё, блядь, перевернулось. Не знаю, сколько времени проходит – десять минут или час, – прежде чем входная дверь наконец открывается и на крыльцо выходит Мелисса.

Женщина, которую я помню, всегда была фигуристой, живой, с буйными рыжевато-каштановыми кудрями и широкой улыбкой.

Но эта Мелисса… От нее словно осталась лишь тень. Черт, даже после аварии она выглядела не настолько плохо.

Сейчас она худая. Слишком худая. Сгорбленная, будто из последних сил пытается не рассыпаться на части. Кажется, ее может унести даже легким порывом ветра.

На голове ярко-розовый платок, а в руке трость, на которую она опирается при ходьбе.

Когда она медленно направляется ко мне, я слезаю с байка и иду навстречу.

— Милли дома? — спрашиваю, голос звучит хрипло.

Она качает головой.

— Заставила ее пойти в школу.

Не дав ей сказать что-то еще, подхватываю женщину на руки, даже не обращая внимания на трость, падающую на землю. Несмотря на ее протесты, заношу Мелиссу в дом и осторожно усаживаю в одно из больших кресел в гостиной.

— Вообще-то у меня есть ноги, Ганнибал, — фыркает она.

Но я слышу, как сильно она запыхалась всего после нескольких шагов.

— Ага. И выглядела так, будто вот-вот рухнешь.

— Я умираю, Ганнибал. Чего ты ожидаешь?

Между нами повисает тишина, пока она наконец не вздыхает.

— Прости.

— Не извиняйся. Это ведь правда, разве нет?

В комнату заглядывает женщина, сразу переводя взгляд на Мелиссу.

— Всё в порядке?

— Да, всё нормально, Нина. Это Ганнибал – отец Милли.