— Возможно, для таких игр уже слишком поздно, — говорю я, наблюдая за тем, как Хейли вежливо слушает Сиренну. Ее плечи немного расслабились — знак того, что ей становится комфортнее, что не должно меня удивлять, учитывая умение Сиренны ладить с людьми. — Если они что-то заподозрят, то она уже под прицелом.

Он ставит бокал на столик.

— На данный момент они не знают наверняка, что у тебя нездоровая фиксация на ней. Что бы они ни услышали дальше, мое сегодняшнее вмешательство все равно даст тебе право на презумпцию невиновности.

— У меня нет никакой фиксации...

— Ты не можешь перестать на нее смотреть, — обрывает он меня, и я резко перевожу на него взгляд. — Даже сейчас ты пялился на нее, как голодный волк.

Я сажусь — это единственный знак того, что я обдумываю его идеи, но мой взгляд остается прикованным к Хейли, притягиваемый к ней словно магнитом. Я чувствую на себе взгляд Зейна, но к черту все. Я помог ему, когда Келли пыталась убить Сиренну, так что вполне могу позволить ему ответить услугой на услугу.

— Шеффилд довольно скоро побежит с докладом во Дворец Лавлессов, — говорю я. — Возможно, он уже в пути, пока мы тут разговариваем. Что же касается твоего вмешательства, Келли поймет, что в нем есть какой-то подвох.

— Это правда, я не успел продумать план «Б», когда влез, — говорит он с самодовольной ухмылкой. — Но сейчас у меня есть пара идей.

— Я слушаю.

Зейн переводит взгляд на жену, будто это помогает ему лучше сосредоточиться.

— Когда Шеффилд попытался заявить на нее права, полностью выведя ее из-под твоего контроля, он поставил под удар твою миссию. Окажись она в его распоряжении... — Он осторожно подбирает это слово рядом со мной, словно размахивает красной тряпкой перед быком. — Все твои зацепки по сталкеру, а это сейчас главная угроза для Ордена, были бы обрублены. Так что тебе пришлось противостоять Шеффилду и помешать ему по собственной тупости просрать дела Ордена. Потому что этот придурок слишком туп для своего же блага и чуть не устроил кровавую баню, пока я не вмешался и не разрядил обстановку.

— Значит, они подумают, что я чуть не пришил этого ублюдка исключительно ради блага Ордена, — заключаю я.

— Именно. Все ради миссии. Я могу попросить аудиенцию завтра первым же делом и изложить им эту версию. Меня примут незамедлительно. — Конечно, примут. Он же Зейн Торнгрен. — Я скажу, что я единственный, кто понимает твои истинные планы, потому что я единственный человек, которому ты доверяешь, и... — его губы кривятся в ухмылке, — ...потому что я твой лучший друг. Или, скорее, единственный.

Я смотрю прямо перед собой, планируя следующие шаги.

— Ты не собираешься это оспаривать? — спрашивает он, склонив голову набок.

— Какой смысл? Ты все равно будешь держаться за это до последнего.

— Что есть чистая правда, брат, — он хлопает меня по спине. — В смысле, Старший брат.

Эти слова призваны вернуть нас к очевидному факту, о котором все молчат: я — Железный Клирик высшего ранга. Я обязан соблюдать целибат и выбивать из себя похоть плетью, когда она задирает свою уродливую голову. Резать кожу на своем члене, если он хоть раз затвердеет из-за женщины.

Я расправляю плечи, чувствуя, как они затекли под тяжестью моих обетов. Целибат. Дисциплина. Преданность делу. Я выжег эти обеты на своей плоти, словно священное писание, а теперь Хейли Сент-Патрик угрожает пошатнуть сам их фундамент.

Зейн пристально наблюдает за мной, читая тишину так, как он делал это всегда. Затем он откидывается в кресле с видом умудренного опытом человека.

— Ты планируешь полностью оборвать с ней связь, когда все закончится, и переждать собственные чувства. Но я был на твоем месте, брат, и мне жаль разрушать твои иллюзии, но это не сработает. Жар не утихнет. Станет только хуже. Это отравит твою кровь до такой степени, что одна лишь мысль о ней с другим мужчиной будет вызывать у тебя тошноту. И самое паршивое?

Он поднимает бокал и салютует им в мою сторону.

— Она пойдет дальше. — Затем он делает глоток.

Желвак на моей челюсти дергается.

— Хватит.

Но ублюдок, конечно же, не затыкается.

— Она исцелится, — продолжает он своим вкрадчивым и смертоносным голосом. — А ты будешь притворяться, что это тебя не уничтожает. Будешь твердить себе, что у тебя и прав-то на нее никогда не было, но... — он взбалтывает напиток, и эта короткая пауза так же мучительна, как и его слова. — Не успеешь оглянуться, как твоим любимым занятием станут фантазии о том, как бы прикончить каждого бедолагу, которому доведется ее коснуться. И сколько бы ты ни порол себя, сколько бы ни кромсал собственную плоть, в итоге ты станешь серийным убийцей. Тем, кто проводит ночи, наблюдая за женщиной через скрытые камеры, которые он расставил по всему ее дому, не спит и не ест из-за всепоглощающего голода.

Змея в моей груди извивается. Я уже это чувствую.

Я вскидываю взгляд на Зейна, резкий и смертоносный.

— К чему ты клонишь?

Он подается вперед, упираясь локтями в колени.