Я встаю на колени на сиденье, чтобы оглядеть вагон, но он выглядит точно так же, как и раньше, разве что стал еще более заполненным. Его рюкзак исчез, и на том месте, где он лежал, теперь кто-то сидит. Неужели он бросил меня и сбежал? Или я пропустила нашу остановку, а он был настолько добр, что не захотел меня будить?

Я никак не могла пропустить остановку. Люк говорил, что поездка на поезде займет два дня, и пусть я проспала дольше, чем планировала, на календаре все еще среда. Он вернется. Он бы не бросил меня.

По крайней мере, мне хочется в это верить.

Я пытаюсь переждать, но самым очевидным признаком течения времени становится мой мочевой пузырь, который вот-вот лопнет. Как только эта мысль оформляется в голове, ни о чем другом думать уже не получается. Единственное, что может сделать поездку по аду в миллион раз хуже — это намочить штаны, как малыш, напившийся яблочного сока.

— Простите, — обращаюсь я к мужчине рядом со мной. Его это ничуть не отвлекает от молитвы. — Простите ради бога, можно я протиснусь мимо вас в туалет?

Он никак не реагирует на мои слова.

— Scusi, scusi, — бормочу я, решаясь просто перешагнуть через него. Он не двигается и не пытается освободить проход. Когда я переступаю через его ноги, мои собственные проходят сквозь них. Точно так же, как стекло, он кажется бестелесным.

К тому же от него веет холодом проруби. Вот почему в воздухе висит этот озноб, почему я чувствовала его еще на платформе. Это все они.

Я иду по указателям к туалету в конце вагона, и необходимость справить нужду заставляет меня ускорить шаг. Когда я добираюсь до места, дверь заперта. Красный индикатор показывает, что она занята.

Каким-то образом мысль о том, что монстрам и душам в подземном мире тоже нужно справлять естественные надобности, кажется мне самой нелепой из всех параллелей с реальным миром. Как бы то ни было, времени терять нельзя. Я толкаю дверь следующего вагона и перехожу туда, где туалет, разумеется, находится в самом дальнем конце. Я спешу вперед, выдыхая с облегчением, когда зеленый цвет на двери сигнализирует о свободной кабинке.

Здесь все как в любом другом поезде: тесно, а пол подозрительно липкий — факт, от которого я тут же мысленно отмахиваюсь. У раковины стоит мыло, то самое бледно-розовое, каким заправляют большинство общественных дозаторов. Я делаю свои дела и выхожу, надеясь, что по возвращении Люк уже будет ждать меня на наших местах.

Я прохожу уже половину вагона, когда чья-то грубая рука мертвой хваткой вцепляется мне в запястье.

Десять

Моя первая мысль — корни из моего кошмара. Они настоящие.

Но это не корни. Это чья-то узловатая женская рука. Несмотря на жутковатый вид, лицо у женщины доброе, исчерченное морщинами заботы и возраста.

— Ты не отсюда.

Ее голос совсем не вяжется с ее внешним видом. Он бархатистый, мягкий, с какой-то материнской ноткой. Успокаивающая подушка, в которую так и хочется уткнуться лицом.

Она сдвигается на свободное место у окна и похлопывает по сиденью рядом с собой. — Хочешь присесть?

— Мне нужно вернуться на свое место, — бросаю взгляд на проход.

— Так скоро? — спрашивает она. — Ты заблудилась, дорогая?

— О нет. — Мой смех звучит неестественно сухо. — Я просто ходила в туалет. Мое место в соседнем вагоне.

— Нет, я не о том, что ты заблудилась в этом поезде. Я о том, что ты заблудилась в жизни.

Мягкость ее тона царапает сердце. Я судорожно ищу слова, чтобы возразить, но их нет.

— Есть немного, — признаюсь я. — Но знаете, молодость для того и дана, верно?

— Такая юная, — размышляет она. — Я ведь была в твоем возрасте целую вечность назад.

Как давно? — думаю я. — Мне кажется, я сама застряла в этом возрасте на целую вечность.

Она хмурится.

— Да, я вижу. В тебе чувствуется усталость, редко встречающаяся у людей твоих лет. Боль. Она исходит от тебя волнами. Ты не устаешь от этого?

Дышать вдруг становится так же трудно, как победить в олимпийском забеге. Ее простые наблюдения ранят до глубины души.

— Всегда, — шепчу я, словно признаюсь в чем-то еще — в том, о чем часто думала, но тут же отгоняла мысли, не успевая погрузиться в них с головой. Я так устала. Устала от кошмаров и горя. Устала от того, что едва могу сесть за руль без панической атаки. Устала от пустоты, которую раньше заполняла моя прежняя жизнь. Жизнь с ясным будущим, друзьями, партнером и живыми, здоровыми родителями. Я истощена. И если я хоть на минуту позволю себе осознать это, если не буду заглушать каждый бодрствующий момент работой, реалити-шоу и часами прокрутки соцсетей, станет предельно ясно, насколько сильно я устала. Настолько сильно, что уже не смогу продолжать путь.

— Никто не должен нести такое горе, — бормочет женщина, и ее глаза сияют сочувствием. Они светло-карие, с более темным ободком вокруг радужки — мамины глаза. Мои глаза. Меня поражает, как сильно она похожа на постаревшую версию моей мамы. На версию, которую я никогда не увижу.