Когда-то он казался мне просто высоким. Теперь я понимала: дело не в росте. Он умел занимать собой всё пространство, оставляя другим лишь тот клочок, который считал нужным. Вот и сейчас между моей спиной и запертой дверью оставалось меньше ладони, а весь остальной коридор принадлежал ему.

Астар коснулся отцовского перстня на правой руке. Обычно он делал это перед тем, как огласить решение, которое уже никому не позволялось оспорить.

— После смерти отца и матушки я глава семьи, — напомнил он, поворачивая перстень камнем наружу. — Поэтому у меня было право увидеть, как ты выбрала семь дней счастья и расплатилась за них жизнью моей сестры, неблагодарная...

Обвинение ударило больнее, потому что часть меня уже произнесла его сама. И всё-таки я вскинула голову, находя в себе мужество сказать правду.

— Я ничего не выбирала. Это было видение, Астар. Только возможное будущее. Возможное… — Последнее слово прозвучало слабее остальных, и я возненавидела себя за эту слабость.

Он медленно провёл большим пальцем по грани перстня. Глаза оставались холодными, но в голосе проступило то, чего не показывало лицо.

— И что? Хочешь сказать, что ты решила его взять и изменить? Отказаться от герцога? Думаешь, я не видел твоего лица, когда в видении герцог целовал тебя? — Астар произнёс «целовал» так, что мне захотелось спрятать лицо в руках. — Да ты просто поплыла… А потом коснулась рукой своих губ. Хочешь сказать, что ты готова отказаться от всего этого ради жизни Астреи?

Я застыла.

Не от страха. От стыда.

Зеркало нашего дома никогда не показывало будущее так подробно.

Матушка рассказывала, что в двадцать один год увидела в серебряном стекле кольцо, троих детей, письмо с чёрной печатью и надгробие. Всю жизнь она разгадывала эти знаки. Кольцом оказался брак с отцом, детьми — Астар, Астрея и я. Чёрная печать принесла известие о гибели отца. Под тем надгробием матушка легла сама, когда смерть любимого мужа подкосила её здоровье.

И тогда брат стал главой семьи.

Он никогда не дарил мне подарки, за столом делал вид, что меня не существует. Пока сестра купалась в новых платьях и украшениях, я донашивала и перешивала то, что осталось у меня со дня смерти матери.

Сегодня двадцать один год исполнился мне. Не было ни праздника, ни поздравлений. Только Астрея подарила мне платье, умоляя не говорить об этом брату.

А потом был обычный ужин, во время которого я молчала, стараясь занимать как можно меньше места в доме, который со смертью родителей стал для меня чужим.

В детстве я пыталась подружиться с Астаром. Я помню, как вышила ему красивый платочек: “Любимому брату” и подарила его на день рождения. Как он брезгливо взял его двумя пальцами, а потом бросил на пол, сказав, что мои подарки ему не нужны. Как мама пыталась заступиться, как сама подняла платок. Как ругался отец, требуя, чтобы Астар передо мной извинился. Но он просто вышел из комнаты и закрыл дверь.

Попыток было много, но чем старше становилась, тем больше понимала, что это бесполезно. Я замолкала в его присутствии, никогда не заговаривала с ним, старалась выйти из комнаты, когда он входил в неё.

«Астар… милый… Помни, что у тебя две сестры!» — шептала едва слышным голосом умирающая мама, когда доктора возле её постели опустили головы, признавая своё бессилие.

«У меня одна сестра!» — услышала я его ответ.

Как только маму похоронили, я поняла, что в этом доме мне больше не рады.

И всё же именно чужое фамильное зеркало открыло мне судьбу, которую Астар решил отнять.

Глава 2

Если честно, то я ни на что не рассчитывала. Я вошла в ритуальную комнату почти из любопытства.

Фамильное зеркало отвечало только тем, в ком текла кровь рода. А во мне её не было ни капли, поэтому я не ждала чуда. Не думала, что чужой фамильный артефакт расскажет мне мою судьбу. Я просто соблюдала традицию, сложившуюся задолго до моего появления.

Отец нашёл меня младенцем на развалинах сожжённого поместья во время Лерсейской военной кампании. Просто плачущий младенец, брошенный невесть кем, лежал среди мертвых тел.

Ни медальона, ни герба на пелёнках, ни записки — ничего, что подарило бы мне прошлое. Он привёз меня домой вместе с пробитым доспехом и знаменем побеждённого врага, положил свёрток на руки жене и сказал: «Она осталась там одна».

Матушка приняла меня. Кормилица рассказывала, что она всю ночь плакала над моей колыбелью и повторяла: «Война забрала у тебя всё. Я не стану врать, что родила тебя. Но однажды ты узнаешь свою историю и всё равно назовёшь меня мамой».

Так и случилось.

Они дали мне имя, дом и семью. Любили не меньше, чем собственных детей. И всё-таки перед зеркалом я была уверена, что гладкая поверхность останется тёмной. Что магия чужого рода не отзовётся мне.

Но едва я переступила порог, она вспыхнула.

Не символами, как принято, а картинкой. Живой, настоящей.