– Расспрашивал один газетчик, по своей охоте, – Астахов усмехнулся без веселья. – Все шестеро ответили ему одно и то же, слово в слово, барон: я проверял записи. Учёные люди с тридцатилетним стажем так не говорят. Так отвечают выученную заранее фразу, понимаете? Больше вопросов им никто не задавал.

– Тогда извольте вывод, Аркадий Аристархович, – сказал я. – Вы ведь ночь просидели не ради пересказа, а ради вывода.

– Ради вывода, – согласился он и закрыл папку. – Он будет коротким и не юридическим, так что прошу на меня не ссылаться. В лечебницу положили одного человека, барон. А вышел из неё другой. Что у него теперь в голове – не скажет ни один лекарь, потому что лекари, что вели его последний месяц, молчат. Что у него теперь с даром, не скажу и я, но фон в том крыле менялся не просто так.

– И где он теперь? – спросил я.

– Направился из губернского города не домой: в имении его не ждут, я проверил ещё вчера. Куда – неизвестно. Потому совет мой вам простой, и даю я его не как юрист, а как человек, который получает от вас жалованье и намерен получать его долго. Будьте начеку. У этого человека есть за что мстить вам, и теперь у него есть на это силы, свобода и, похоже, друзья, которых лучше не иметь во врагах.

Я смотрел на три стопки бумаг и молчал.

Слово “мстить” юрист произнёс легко, очевидным для себя: дуэль, вражда, проигранные Шатуновым земли. Юрист не знал главного, и узнать ему было неоткуда.

Он практически прямо повлиял на смерть моего отца. Доказательств не существовало, знали об этом двое на всём свете, и второй из них разливал сейчас по склянкам отвары в моём санатории. Павел Демьянович, отец Лизы.

Так что счёт за месть тут был открыт с двух сторон, и мой список причин для отмщения был длиннее.

– Распоряжения будут такие, – сказал я. – Первое: любое движение этой фамилии по бумагам – земля, купчие, векселя, доверенности – я узнаю первым в тот же день.

– Договорились.

– Второе: следите за всеми, кто станет покупать или продавать что-либо рядом с моими границами. Третье: людей своих больше в лечебницу не посылайте. Кто закрыл то крыло, тот умеет считать гостей, и рисковать вашими знакомыми я не хочу. Расходы запишете на меня отдельной строкой.

– Уже записал, – Астахов позволил себе первую за утро усмешку. – Приятно работать с человеком, который распоряжается быстрее, чем я успеваю советовать.

***

Обратно мы ехали через просыпающийся Волгин. Грач поглядел на моё лицо, хмыкнул и высказался один раз за всю дорогу.

– По лицу вашему, барин, вижу, что у стряпчего Астахова накормили вас плохо.

– Это точно. Зато честно, – усмехнулся я, и на этом разговор наш кончился.

Я раскладывал всё, что узнал, по полочкам. На моей доске, среди уже расставленных фигур, появилась новая — и хуже всего было то, что я не понимал, чья она. Своя, с собственной злобой и счётом ко мне? Или её вырастили в том закрытом крыле те самые ночные гости, у которых от визитов звенят охранные контуры?

Про мага я помнил и другое: чужой силе на моей земле уже который раз подряд не везло, и те, кто считал эти убытки, умели делать выводы. Шатунов был магом, и это было против самой тёмной из догадок, но октябрь с его отдельной палатой и ночными гостями говорил за неё.

Гадать было рано, а готовиться поздно не бывает. Зима, длинная и тёмная, годилась для ожидания лучше любого другого времени: дороги встанут, гости издалека будут видны на снегу за версту, а у меня дома каждый день прибавлялось по стене и по человеку.

И был ещё один счёт, который я вёл молча. Назывался он коротко: отец. Не мой по крови — если вспоминать ту, прошлую жизнь. Но я давно перестал делить родных: этот род стал моим со всеми долгами, и долг за Сергея Дубровского значился в нём первой строкой. А единственный родной сын покойного сидел сейчас в моём кабинете на подоконнике и, надо полагать, доедал третью ореховую горку за день.

Семья у меня вышла странная, что и говорить. Но своя, и давать её в обиду я не собирался никому.

***

Прибыв домой, я услышал стук топоров и птичий свист, и после конторы с её сургучом этот шум лёг на душу лучше любого отвара.

Зимний лес обживался быстрее, чем я рассчитывал. Свод сомкнулся окончательно, и снаружи он выглядел тёмно-зелёным холмом с курящимся по краям парком. Внутри Виктор запустил ручей: вода шла по кольцу неглубокая, в ладонь, и журчала на перекатах из окатанных камней, которые он подбирал лично.

Синицы Ярины прибыли первыми, десятка полтора, и уже хозяйничали в рябине.

У соснового угла обнаружился Леонид. Теневик замер под самой смолистой сосной, прикрыв глаза, и на моё появление отозвался, не поворачиваясь.

– Барин, я тут это... По расписанию.

– В расписании тебя нет.

– Так я вне расписания по расписанию, – объяснил он с достоинством. – Через день, после караула. Варвара дозволила и записала. У вас теперь, барин, не санаторий, а рай с журналом учёта.

Спорить с этим определением я не стал, тем более что шёл не к нему.