Валерьян за такое устроил бы мне разнос на весь дом. Но дед был в четырёх днях пути, и спорить со мной было некому. На столь большие расстояния призрак путешествовать не способен. Ему лучше всего на родовой земле.

***

К полудню в двух избах ожили все семнадцать. Просыпались по-разному, и первым делом каждый спрашивал год.

Староста сел на полу, оглядел горницу и беззвучно заплакал, вытирая лицо ладонью. Ему было под шестьдесят, и последние пятьдесят из них он прожил в одном дне.

Хуже всех эта ночь обошлась с Марьей.

Она уснула девушкой шестнадцати лет, а проснулась женщиной сорока с лишним, и это случилось за одну ночь. Варвара сидела с ней два часа, держала за руки и объясняла заново, спокойно, не повышая голоса. Мать свою дочь при этом не узнала вовсе. Дочь узнала мать и не смогла с ней говорить.

Дуня, младшая, попала в ловушку всего четыре года назад и повзрослела всего до двадцати.

– Барин, – спросила она меня на крыльце. – А это лечится?

– Нет, – сказал я. – Не лечится. Вы прожили эти годы, просто не заметили их.

Дальше пошла работа, которую я умею делать лучше всего.

Деревню бросать было нельзя, потому что якоря стояли на здешних елях, и увезти людей отсюда значило оборвать нити. Значит, деревня оставалась на месте до весны, а к весне я собирался придумать, как переносить якоря на новые деревья.

Двое людей Нефёдова оставались тут за старших с деньгами и с приказом закупить хлеб и соль в ближайшем селе. Я проверил обоих вторым зрением; корни у них были короткие, не успели укорениться, рвотное и последующая гибель растения сняли заражение.

Виктор поднял и утеплил землю под тремя избами, чтобы семнадцать человек прожили зиму в тепле и не топили лишнего. Письма ушли волостному правлению и становому приставу, и в них было ровно столько правды, сколько казённая бумага способна переварить: мор неизвестного происхождения, деревня на карантине, расходы принимает на себя барон Дубровский.

Ящик с клеймом я убрал в дорожный сундук.

Выехали мы после полудня, потеряв почти сутки, и Нефёдов долго молчал, глядя в окно повозки.

– Барон, – сказал он наконец. – Я вам вчера сказал, что должен. Так вот – ошибся. Я вам должен теперь вдвое.

Про княжеский дом он заговорил ближе к вечеру, и договорил то, о чём замолчал вчера.

– Разбирались многие господа, почему княжич, к которому мы едем, слёг. Но причины не нашли никакой, – сказал он. – Однако есть одна деталь, и о ней в доме не говорят вслух. В спальне у него держится запах.

– Какой?

– Сладкий, – Нефёдов поморщился. – Цветочный, густой, до тошноты. Третий год держится. Цветов в комнате нет и не было, зимний сад в другом крыле. Окна моют, полы скоблят, стены белили дважды. Запах остаётся. Прислуга шепчется, что это душа его так пахнет, а маги говорят, что прислуга любит выдумывать то, чего не понимает.

Я смотрел в чёрное окно и вспоминал, чем пахло под колодцем на глубине двух саженей.

– Николай Семёнович, за год до того, как он уснул, в доме кто-нибудь гостил?

Нефёдов повернулся ко мне очень медленно и без улыбки.

– Гостил, – сказал он. – Осенью. Вежливый господин из Петербурга, по делу о лесных наделах. Прожил три дня, был приветлив со всеми и оставил Мише подарок на именины, – он помолчал. – Барон, вы меня сейчас пугаете сильнее, чем та деревня. К чему эти вопросы?

– Скоро узнаете, – коротко ответил я.

***

Усадьба князя Радомирского стояла в семи верстах от тракта и третий год жила как в осаде.

Ворота нам открыли далеко не сразу и не с первого стука. Шторы на окнах второго этажа были задёрнуты все до единой, снег во дворе лежал чистый, и по нему было видно, что гостей тут не бывает.

Пётр Илларионович Радомирский принял нас в кабинете стоя и садиться даже не предложил.

Ему было под шестьдесят, и держался он прямо, а лицо у него было таким, словно он три года подряд каждое утро проверяет, дышит ли ещё его сын. Я такие гримасы видел в санатории у родственников безнадёжных и научился по ним читать многое.

– Николай Семёнович, – сказал князь. – Вы просили о встрече по неотложному делу, и я вас принял, потому что вы никогда меня не обманывали. Кто этот человек?

Нефёдов взял первый вопрос на себя, по нашему уговору, и справился блестяще.

Говорил он добрую четверть часа без передышки. Про баронство под Волгином, про санаторий с водолечением и соляной пещерой, про отставного полковника, которого столичные светила списали, а мы подняли на ноги. А также про тех, кого вылечили от искряницы. Он назвал три фамилии, которые князь знал лично, и после третьей фамилии Радомирский впервые посмотрел на меня.

– Второй вопрос, – сказал он. – Почему вы, барон, а не из столицы? У меня их перебывало четверо, и каждый был лучшим в своём деле.

– Потому что они искали болезнь, – ответил я.

– И не нашли.