Отец Селемоса, Андириэль, был рыцарем ужаса. На спине червя он парил над землями смертных и в своих рассказах говорил о них с презрением. Жалкое лоскутное одеяло из маленьких ферм, деревень, которые он сравнивал с логовищами животных, уродливые замки, сидящие на вершинах холмов. Особенно он насмехался над городами смертных. Эллспорт горел как фитиль, потому что там не было ничего, кроме палок и грязи. Стены Клаена были лишь рвом и кучей грязи, и мы сломали их за одно утро. Их города строились десятилетиями, а мы смогли разрушить их за месяц. Тому немногому, что у них есть красивого, их научили ахедраи. Тысячи лет мы строили Некрад, и Некрад вечен. Всегда, постоянно присутствовало скрытое недоверие к тому, что смертные могли победить эльфов-колдунов, что говорящие звери могли бы снова править улицами первого и последнего города.

Андириэль перестал рассказывать подобные истории, когда Селемос был маленьким. Он не мог вспомнить почему. Смирился ли тот с оккупацией? Изменила ли его смерть Селемоса и его воскрешение благодаря крови Ламмергейра?

Когда Селемос сам летел на юг, он пролетал над Эллспортом. Портовый город был перестроен по крайней мере дважды, разграбленный во время войны лорда Боуна и Неповиновения, и все же смертные восстановили в нем больше, чем эльфы в Некраде. Раны от различных осад все еще оставались шрамами на вечном городе. Эльфы-колдуны предпочитали жить среди поврежденных остатков прошлого, а не смотреть в будущее.

Что он сказал в Эрсфеле, когда пытался объяснить свое стремительное бегство?

Мои мысли обратились к тебе, Ламмергейр. Ты убил Лорда Боуна и освободил Некрад однажды. Теперь Скеррис идет по тому же разрушительному пути. Он думал, что взять меч и свергнуть Скеррис будет достаточно, чтобы изменить судьбу своего народа. Но этого было недостаточно. Темный лорд мог пасть, но если обстоятельства и силы, породившие этого тирана, останутся, то на его место придет другой. Некоронованный Король пытался показать ему это в долине.

Серлис простояла еще несколько мгновений, прежде чем ее лицо омрачилось. «Это пустая трата гребаного времени. Это ни на йоту не приближает нас к поискам Ольвы».

«Представь, каким будет этот город через столетие, если он выживет», — задумчиво произнес Селемос. «Или через тысячу лет, или больше. Может быть, они воздвигнут памятники и твоим деяниям тоже».

Серлис закатила глаза. «Попробуем разведать в Королевской Крепости».

Но на улице путь был менее ясным. Широкие прямые улицы столицы были забиты толпами людей, и существовал риск, что они встретят врага, который их узнает. Поэтому они попытались найти путь через задворки и переулки, быстро заблудились и оказались на какой-то площади, которую ни один из них не знал. Запах моря и зловоние доков подсказали им, что они находятся недалеко от гавани. На площади стояла яркая палатка с флагом красного оленя, а перед ней толпились воины, толкаясь и пытаясь выстроиться в нечто похожее на очередь. Большинство воинов прибыли с Перевала Ворона, но были среди них и горожане, и нетерпеливые дети.

«В Некрад!» — крикнул один из них. «Король Железная Рука отправляется в Некрад, чтобы спасти мир, и мы плывем с ним!»

«И он платит серебром!» — воскликнул другой, поднимая монету.

«Он направляется прямиком в Некрад?» — прошептала Серлис. «Без меча?»

«Железная Рука знает, что штурм магического города без Разрушителя Чар — акт отчаяния. Значит, он все еще надеется, что Альфрик придет к нему с мечом, а из этого следует, что он намерен забрать леди Ольву с собой на север».

Серлис выругалась себе под нос. «Вниз, к докам. Мы проберемся на борт любого корабля, на который сможем».

ГЛАВА 33

Ольву заперли в тюремной башне. Тюрьма была достаточно уютной — в маленьком камине горел огонь, на столе рядом с маленьким табуретом стояла горячая еда, а кровать была лучше, чем та, на которой она спала в последнее время. Но это все равно была тюрьма.

Ее тело тоже было тюрьмой. Ожерелье из плюща впивалось в ее плоть.

Ожерелье из плюща, как у Бора. Давным-давно это было наказание для тех, кто бросал вызов Эрлкингу. Ожерелье свело Бора с ума, сломало его страхом божественного возмездия.

Теперь маленькие острые усики блуждали по складкам ее шеи, нащупывая вены под тонкой кожей.

Глаза капитана Абрана выпучились, он мучительно задыхался, когда другое ожерелье душило его. «Что будет?» — спросил ее Маэдос. «Он должен жить или умереть?» И она выбрала смерть для Абрана, несмотря на его мольбы. Она была неспособна увидеть в милосердии хоть каплю мудрости.

Теперь, без всякого милосердия и злобы, ожерелье из плюща схватило ее. Она чувствовала, как его магия касается ее разума. Чувствовала, как он сгибается и затягивается, когда она начинала черпать силу земли. Каждое заклинание, которое она пыталась произнести, умирало, задушенное в ее душе. Она была прикована к этому изможденному, все еще израненному телу. Ольва долго сидела на кровати, растирала свою болящую ногу и ждала.

За зарешеченным окном на улицах распадались две армии.