Скеррис покачала головой. «Ты говоришь, что не хочешь власти».

«Я сказал, что только глупец стремится к власти ради нее самой. Я стремлюсь к власти ради самосохранения. У меня есть враги. Победа погубила тебя, но я не смею ждать твоего падения». Он оглянулся через плечо, посмотрев на земли снов.

Скеррис выглянула из ворот и увидела бескрайний лес.

Скеррис-из-настоящего выглянула из Башни Плача и увидела разрушенные земли Кладбища, пустошь, созданную Боуном.

И обе они на мгновение увидели летящего ворона. Тень смерти лежала на земле, даже на самих стенах Некрада.

«У меня есть враги, — снова сказал Эрлкинг, — и у меня есть слуги. В моей руке оружие. Ты помогла его выковать, чтобы победить меня, но оно станет твоей гибелью». Он рассмеялся. «Ты должна была нанести удар, когда у тебя была возможность. Даже вечность не может вместить все, что могло бы быть!»

Сон закончился.

Скеррис-из-настоящего стала единственной Скеррис, и почувствовала себя странно опустошенной, странно хрупкой, как будто призраки воспоминаний, вызванные заклинанием, были более реальными, чем она сама, как будто она была всего лишь эхом. Она на мгновение задержалась на балконе, высоко над улицами Некрада. Ей удалось отвоевать город у смертных, но все равно что-то было не так. Все изменения были как песок в глазах, и она не могла на них смотреть.

Жажда крови грызла ее. Кровь смертных могла бы восстановить ее, привязать к настоящему миру, к реальности и современности всего этого. Но она игнорировала эту жажду. В Некраде не осталось смертных, и она не пощадила бы ни одного рыцаря ужаса, если бы тот отправился на охоту в лес.

Она повернулась и вошла в башню. На столе в кабинете лежала игровая доска. Ее квадраты были яркими, как солнце, и темными, как пустота между звездами. Их разделяли серебряные линии, а более тонкие узоры обозначали символы и созвездия. Игровые фишки были живыми фигурками из серебра, амулетами из магических камней и драгоценными камнями большой ценности. Кортилион сделал ее давным-давно.

Скеррис собрала большую кучу игровых фигур, две полные ладони, и разложила их на средние квадраты.

Ее одолевали сомнения, вызванные сном Эрлкинга. Правильно ли она поступила? Ее звезда обещала победу в битве, но существуют разные виды победы. Снова и снова она сметала своих врагов с поля боя, но все равно чувствовала себя побежденной. Она была воином, созданным для того, чтобы владеть копьем, вести армию, что совершенно не подходило для этого конфликта.

Ей хотелось, чтобы здесь была Америт, или Олорос, или кто-нибудь другой из умных. Но у нее был только ее советник. Она огляделась по сторонам. Черты его лица были скрыты в тени плаща с капюшоном. Глаза вращались вокруг головы, уставившись на нее.

«Эрлкинг сделал свой ход. Он снова посылает армии смертных на север, чтобы начать войну против Некрада. Что ты предвидишь?»

Пауза волшебника.

Из его рукава появилась бестелесная рука. Она проплыла над игровым полем и подняла горсть фишек. Девять штук. Некоторые из них выпали из его пальцев и приземлились в центре огромной кучи.

Рука оттащила несколько оставшихся фигур в сторону, на малозаметную клетку.

«Что ты видишь?» — спросила Скеррис.

ГЛАВА 32

Звезды над моделью Некрада отличались от тех, что светили над настоящим городом. На севере ярче всего сияло созвездие Белого Оленя. На юге господствовали другие звезды. Селемос поискал глазами Рогатого Змея и обнаружил его низко над восточным горизонтом. Скоро его поглотит рассвет.

Мы — дети звезд. Так гласила эльфийская легенда. Восемь тысяч сто девяносто два эльфа пробудились под звездами, и таковым будет наше число до конца. Одна из звезд на небе принадлежала ему, или он был той звездой.

Селемос не знал, как обстоят дела на самом деле. Он не знал, имели ли все его воплощения одну и ту же звезду, как они имели одну и ту же душу. Что для него значили предыдущие воплощения? Его первое воплощение жило, когда мир был молод, до того, как Смерть была связана, и первые люди ходили по лесам. Другое было лесным эльфом. Даже если на каком-то существенном уровне все они были Селемосом, каким был Селемос в таких разных обстоятельствах? Неужели они тоже смотрели на ночное небо и задавались вопросами?

Если другие живые эльфы когда-либо и испытывали подобные сомнения, то они давным-давно забыли о них, их личности были надежно защищены столетиями или тысячелетиями их нынешних воплощений. А если мертвые эльфы, чьи призраки бродили по Некраду, и помнили, кем они были при жизни, то мало что об этом рассказывали. Не в первый раз Селемос чувствовал себя единственным представителем какого-то другого вида, его мысли и настроения были так непохожи на мысли и настроения других эльфов. Великая пропасть времени отделяла его от сородичей.

Но впервые он не чувствовал себя одиноким.