— Я не знаю. Он не рассказывает мне о таких вещах, вообще ни о чем. Мы не ведем долгие беседы о бизнесе за обеденным столом по вечерам. Я едва вижу его, разве что когда он накачивает меня наркотиками или приказывает сделать что-то отвратительное.

— Что-то отвратительное?

Она сглатывает и опускает глаза.

— Например, торговать собой, чтобы добраться до тебя.

А. Она боится напомнить мне об этом, будто я планирую отомстить, как только она упомянет об этом. Я беру её за подбородок и поднимаю лицо, чтобы заглянуть ей в глаза.

— Ладно. Помимо твоего отца, кто там главный?

На этот раз она задумывается, её взгляд становится рассеянным, а затем снова фокусируется на мне.

— Вероятно, врач. Один из тех врачей, которых он нанимает, чтобы помогали ему с его «махинациями», как он это называет. Химики, которые помогают ему создавать его наркотики. Он сам учился, но любит экспериментировать и ему нравиться, когда рядом есть другие, чтобы обсуждать с ними свои опыты. У него огромное эго.

Ей не нужно напоминать мне об этом. Эго Артура больше, чем его комплекс.

— Да, я понял это при нашей первой встрече. Это, и еще то, что он конченый ублюдок.

Это заставляет её улыбнулся, и звук её смеха ослабляет что-то в моей груди настолько, что я чувствую, что могу дышать глубже. Это лишь связь, рожденная нашим общим опытом, но я не задаю вопросов, когда что-то помогает мне сохранять контроль над эмоциями. Она помогала мне в этом с первого дня.

— Что еще ты можешь рассказать? Что-нибудь о слабом месте в его комплексе? Место в здании, куда ты убегала подростком?

Она делает еще один укус сэндвича и качает головой.

— Нет, — бормочет она. — У меня не было нормального детства или нормальной юности. Не тогда, когда моя семья полна гребаных засранцев и педофилов.

Справедливое замечание.

— Что-нибудь еще, что ты можешь рассказать, что хоть как-то поможет?

Её ресницы влажные, когда она снова встречается со мной взглядом. В глубине души колышется беспокойство.

— Что теперь со мной будет?

Я смотрю прямо ей в глаза.

— Что, по-твоему, теперь будет? Чего ты хочешь, Присцилла?

Я внимательно слежу за её лицом. Не для того, чтобы уличить во лжи, а чтобы увидеть, смогу ли я заметить, чего она хочет. Я не знаю, для себя или для меня, но она ничего не дает мне и не говорит, что подсказало бы о её желаниях или потребностях.

Я осторожно беру её свободную руку в свою, между нами пахнет арахисовым маслом.

— На данный момент ты принадлежишь мне. Никто не тронет тебя. Никто не причинит тебе боли. Никто не подойдет к тебе без моего разрешения. Ты понимаешь?

Она кивает, откладывает остатки сэндвича на стол и кладет руку поверх моей.

— А потом что?

— А потом мы убьем каждого ублюдка в этом здании, начиная с верхушки и заканчивая самым низом. Ни одного человека, замешанного в этой наркооперации, не останется в живых, когда я закончу с этой дырой в аду.

 

 

Глава 19

 

СИЛЛА

 

 

Как бы мне ни нравилась мысль о том, чтобы наказать всех, кто причинил мне боль, убить каждого - это не то, чего я хочу. Я видела в своей жизни столько смерти и насилия, что одна мысль о том, чтобы совершить ещё, вызывает у меня тошноту.

Я отстраняюсь от него и начинаю ходить по комнате.

— Разве мы не можем просто наслаждаться свободой, вместо того чтобы плодить новые смерти?

Иногда я фантазирую о том, как убиваю их всех, заходя так далеко, что даже даю себе обещания в голове об этом. Но если бы кто-то вложил мне в ладонь пистолет, я не уверена, что смогла бы нажать на курок.

— Свобода в этом мире означает не то, что ты думаешь. Ты никогда не бываешь по-настоящему свободна. Ты просто живешь взаймы, ожидая момента, когда твой враг получит преимущество. Это игра умов, игра в то, чтобы быть чуточку умнее того, кто стоит перед тобой.

Его ответ не приносит мне облегчения, и я с трудом сглатываю.

— Э-э… Я не уверена, что могу что-то сделать в этой ситуации. Я не умная или…

Он подходит ко мне, крепко хватает за подбородок и заставляет смотреть на него.

— Не смей так о себе говорить. А что касается того, что делать… — он улыбается, но это выглядит скорее безумно, чем радостно. — Сезон открыт. Я могу разнести каждого из этих ублюдков в клочья, и никто не сможет меня остановить.

Я замираю и сохраняю спокойствие в его захвате. Через несколько секунд он отпускает меня и идет к окну в гостиной, чтобы посмотреть вдаль.

Его голос звучит слишком тихо, когда он спрашивает:

— Почему ты не хочешь, чтобы эти козлы сдохли?

Я обхватываю себя руками за плечи.

— Я никогда не говорила, что не хочу их смерти. Я просто не думаю, что смогу быть той, кто их убьёт.