Я отвожу взгляд от того места, где он возится, несомненно, пытаясь освободить вторую руку из пластиковых стяжек. Не вижу смысла, но, опять же, я уже давно, просто смирилась и принимаю удар.

Тихо, чтобы он не заметил движения, я проверяю дверную ручку. Эти ублюдки, конечно же, заперли меня, да?

Мало того, что они унизили меня, когда сорвали с меня одежду, когда били кулаками и ногами, чтобы сломить волю. Им нужно было дать понять, что я не более чем собственность для обмена.

Комната, кажется холоднее, чем раньше, или это отступает адреналин после избиения.

Я рискую взглянуть на него и замираю. Он смотрит на меня.

Он злится, но не думаю, что он причинит мне вред. По крайней мере, серьезный.

— Тебе тоже холодно?

Его глаза сужаются до щелок, и он снова дергает рукой. Единственный способ выбраться, если он что-то сломает. Я недостаточно знаю о нем, чтобы понять, рабочая ли это рука.

Я не свожу с него глаз и сползаю на пол, садясь на холодный бетон. Это держит меня вне пределов досягаемости. В любую минуту он поймет, что может маневрировать достаточно, чтобы схватить стул или стол в центре комнаты. Если он использует их против меня, мне нечем будет защищаться. Может быть, он сможет придумать, как срезать стяжку с другой руки, и тогда я действительно попаду в беду.

— Эй! — кричит он, и я вздрагиваю. Но он смотрит не на меня. Он кричит, глядя в углы комнаты, выискивая объектив камеры. — Я не соглашался на твои условия. Убери её отсюда.

Я обхватываю себя руками и стараюсь стать меньше, незначительнее. Если меня здесь нет, я не могу стать мишенью его ярости или чьей-то еще.

— Я еще не закончил говорить с тобой, Артур! — снова орет он.

Он пугает меня до усрачки, когда просто говорит, но когда орет, кричит, он становится устрашающим. Словно он в секунде от того, чтобы оторвать кому-то голову. Знаю лишь одно: не хочу, чтобы этим кем-то стала я.

Я чувствую, что он снова смотрит на меня, когда через несколько минут никто не входит. Я поднимаю взгляд, положив подбородок на колени.

— Прости за это. Я не знаю, когда они вернутся за мной… или за тобой, если уж на то пошло.

— Чего они сейчас хотят? Чего хочет он? — Его голос - сплошной гравий, и я сглатываю от того, как этот звук прокатывает по мне.

Я пожимаю плечами и наблюдаю за ним в полумраке. С тех пор как его привели, в комнате почти темно. Теперь, когда немного света отбрасывает тени на его тело, я могу хорошенько его рассмотреть.

— Почему ты так спокоен? — Это мучило меня несколько дней. Почему он не волнуется, что застрял здесь, что может здесь умереть?

— Кто сказал, что я спокоен?

— Ты выглядишь спокойным. — Я указываю на его тело. — Словно просто зависаешь в ожидании чего-то. Я знаю, они накачивают тебя, черт знает, какими наркотиками. Я вижу, что у тебя сейчас эрекция, так почему ты не лезешь на стены от желания получить разрядку?

Когда меня накачивают наркотиками для очередного эксперимента, который им вздумается провести, я абсолютно бессильна. На меня действует всё: от веществ, превращающих меня в ходячий труп, до тех, от которых кажется, что я умру, если прямо сейчас не почувствую кого-то внутри себя. И, конечно же, во время этих опытов всегда находился охранник или лаборант, готовый «помочь» со всеми проблемами, которые у меня могли возникнуть.

Я внимательно слежу за ним, выискивая те же признаки, что проявляются у меня под воздействием, но он по-прежнему пугающе спокоен. Как кобра, свернувшаяся кольцами и готовая нанести удар в ту же секунду, как кто-то подойдет достаточно близко. Может, в этом всё дело. Он ждет, пока кто-то нарушит его периметр. Поддастся его угрозе.

Его глаза снова сужаются, глядя на меня, и я отвожу взгляд. Я не собираюсь быть мышкой-добровольцем для его следующего обеда. Сейчас он не может дотянуться до меня, но это лишь вопрос времени, прежде чем один из охранников войдет, чтобы втолкнуть меня в его объятия.

Я обвожу взглядом комнату, от двери к нему и обратно к двери. Здесь нет ничего, что я могла бы использовать для защиты. Ничего, чтобы сбежать. Господи, я ведь в нижнем белье. Как только я выйду отсюда, я стану мишенью для остальных. Охранники любят играть со мной, и отец никогда не мешал им использовать меня так, как им хочется.

— Что ты ищешь? — Его голос застает меня врасплох, и я еще сильнее сжимаюсь в комок.

Я не смотрю на него, отвечая, в надежде не спровоцировать:

— Я ничего не ищу. Я просто сижу здесь, надеясь, что кто-нибудь скоро заберет меня отсюда.

— Наигралась, да? Ты днями с удовольствием приходила сюда, чтобы «помочь» мне. Почему теперь ты не в настроении? Потому что это по приказу твоего отца, а не по твоему собственному желанию? Ты понимаешь, насколько это извращенно? Ты боишься меня только тогда, когда отец приказывает тебе играть в девицу в беде? Это то, что ты делаешь сейчас? Играешь роль, чтобы я клюнул и принял тебя как его извращенную форму оплаты?

Я вжимаюсь в угол, отодвигаясь ближе к двери, даже если не могу выйти.