— Я не понимаю, о чем ты. Я никогда не хотела всего этого.

— Разве не ты была здесь, предлагая оседлать мой член всего несколько часов назад? Что это было? Благотворительность? Или ты играешь со мной в игры? Выполняешь приказы отца и заставляешь меня думать, что это твоя инициатива? Что ты хочешь помочь мне по доброте душевной?

— Я… нет, это не так. Я хочу… хотела помочь тебе. Он не имел к этому никакого отношения. Он даже не знал, что я пробралась сюда. — Мой голос дрожит, и я не могу сдержать слез, катящихся по лицу. Соль щиплет порезы на коже.

— Да нет же, почему ты такая? Зачем ты оставалась всё это время? Зачем продавать себя, когда могла просто сбежать? Когда могла уехать куда угодно и делать что угодно?

Тонкая нить ярости пронизывает меня, начинаясь в желудке, пока я не сжимаю руки вокруг колен.

— Ты ни черта не знаешь о моей жизни или о том, почему я делала то, что делала. Ты не знаешь, сколько раз я пыталась сбежать от него. В последний раз он сломал мне стопу и позволил своим охранникам поиграть со мной. В позапрошлый раз он держал меня под наркотиками целый месяц, так что я не могла пошевелиться, не могла говорить, едва могла дышать. Меня приходилось кормить с ложечки. — Я обрываю исповедь и снова смотрю прямо перед собой, не давая ему добраться до меня. Этого он и хочет. Как только я поддамся гневу и брошусь на него, я окажусь в его руках, и не смогу освободиться.

— Вижу, ты умнее, чем кажешься. Что еще «Папочка» сделал с тобой? Считай меня любопытным.

Я держу рот на замке и сверлю взглядом пустоту. Он пытается задеть меня, и это работает. Ненавижу то, что это работает. Ублюдок.

— Рассказать тебе, что мой отец делал со мной?

Я сглатываю, наотрез отказываясь отвечать ему.

— Он говорил, что делал всё возможное, чтобы превратить меня в мужчину. Это включало запирание маленького мальчика в шкафу, пока тот не избавится от страха темноты. Запирание маленького мальчика в шкафу на несколько дней подряд, пока тени не стали его друзьями. Он выстрелил мне в ногу, чтобы показать, каково это, и научить меня пользоваться оружием. Он пырнул меня ножом в руку по той же причине. Мой отец был садистом худшего пошиба, пока однажды я не увидел, как Адриан перерезал ему горло прямо у меня на глазах. Мне было пятнадцать.

Я удерживаю вопросы в голове, не давая им сорваться с губ. Такой человек, как он, не имел простого детства, простого воспитания. Он носит свою травму, вросшуюся в кожу. Но это не значит, что он не превратился в такого же человека, каким был его отец. Что он не использует эту боль, чтобы причинять вред другим. Это то, чем я никогда не буду. То, чего я никогда не сделаю.

— Нечего сказать на это? Это лишь верхушка айсберга, так сказать. Мне причиняли боль всеми возможными способами, которыми только можно ранить человека. Ты не единственная, у кого была дерьмовая жизнь. Но то, как ты используешь эту боль, делает тебя тем, кто ты есть.

Взрыв ярости, бегущий через меня, извергается, и я наконец смотрю на него:

— Ты ни черта не знаешь обо мне или о том, через что я прошла. В отличие от тебя, я не хожу вокруг, убивая людей, продавая их или давая другим оружие для того же самого. Я ничем не похожа на тебя, и с того места, где я сижу, не я та, кто растрачивает дар быть живым.

Он приподнимает бровь, на губах кривая улыбка.

— Ты думаешь, что лучше меня, потому что не используешь свою боль, чтобы причинять вред другим. Я правильно понимаю? Скоро ты узнаешь, что это лучший способ использовать эту боль. Причини вред тем ублюдкам, которые полны решимости убить тебя или тех, кого ты любишь. Используй эту боль, чтобы рушить империи и сокрушать королевства. Это единственный безопасный способ выплеснуть её. Вот почему я могу сидеть здесь спокойно, я знаю, что твой отец не переживет эту ситуацию. Он думает, что может манипулировать мной, но он быстро усвоит урок.

Я смотрю на него, и сейчас он не лжет. Он действительно выглядит спокойным. Словно он мог бы свалить слона, но спокойный он от осознания того, что победит в этой схватке.

Я проглатываю свой стыд и вину и снова кладу подбородок на колени.

— Это не имеет значения. Я никогда не выберусь отсюда. Он никогда не отпустит меня. Пока он жив, я буду его пленницей.

В коридоре слышится шум, и я плотнее забиваюсь в угол. Дверь открывается, и входит один из охранников. Весь в черном, в своей обычной форме, карго и рубашка на пуговицах. Андрэ. Один из немногих охранников, которые зациклены на мне уже долгое время. В ту же секунду, как меня накачивают наркотиками или принуждают к чему-либо, он тут как тут, ожидая случая воспользоваться ситуацией и мной.

— Что вы делаете? — спрашивает он, глядя на меня сверху вниз, его ботинки всего в нескольких дюймах от моих замерших босых ног.

Я сглатываю и отворачиваю лицо на случай, если он снова ударит, как делал раньше, когда я не хотела вставать с кровати.