— Что за… — Я с трудом сглатываю и напрягаю колени, пока лодка трясется и подпрыгивает на воде, виляя из стороны в сторону, чтобы не врезаться в огромные тени от камней. Мы движемся так чертовски быстро, что я понятия не имею, как наша маленькая команда справляется. — Что это, черт возьми, значит?

— Алиса, — начинает Ди, и когда я бросаю на него взгляд, то вижу, что он и правда выглядит немного серьёзным, — единственная, кто может спасти Подземное королевство.

***

Помимо маленькой убогой каюты, которую мы арендовали на время путешествия, на «Долгой истории» есть столовая и кухня, кладовая, койки для экипажа и капитанская каюта. Ни одна из них не лучше той, что я видела на корабле. И все мокрое, каждый чертов сантиметр этой долбаной посудины.

Слава богу, у меня есть армейские ботинки — они защищают от большей части солёной воды. Ну, знаете, если не считать того, что после завтрака в «столовой» у меня вся задница мокрая. Похоже, никого это не беспокоит, так что я стараюсь не жаловаться.

Хотя, знаете ли, мне восемнадцать, и я могу время от времени высказаться.

— Как долго, говоришь, продлится эта, э-э, часть поездки? — спрашиваю я Ди, сидя между ним и его братом на узкой скамье в обеденной зоне и глядя на тарелку с сушёными крекерами, намазанными какой-то солёно-мясной пастой, — то есть на свой обед. Я морщу, нос и пытаюсь сделать вид, что мне совсем не мешает сидеть между двумя большими, тёплыми мужскими телами.

Но, черт возьми.

Святое. Дерьмо.

Когда близнецы двигаются, я чувствую, как под кожей у них перекатываются мышцы, как эти мощные поршни растягиваются и сжимаются, и мне с трудом удается не думать о пошлостях.

Быть подростком в период гормонального всплеска — то еще удовольствие.

— Два дня, — отвечает Ди, берет один из крекеров и откусывает. Каким-то образом ему даже удается сделать наш странный обед сексуальным.

— Или две ночи, в зависимости от того, кого спросить, — машинально добавляет Ти, глядя в свою тарелку так же, как я смотрю в свою.

— На самом деле две ночи и два дня, — продолжает Ди, — ведь не может быть дня без ночи, верно? Я вздыхаю и, поддавшись урчанию в животе, наклоняюсь, беру крекер и, откусив кусочек, закрываю глаза. Если уж мне приходится сидеть здесь и слушать всякую ерунду, то лучше делать это с полным желудком. Удивительно, но гигантский крекер оказался ароматным, с травами, а начинка сверху — чем-то вроде паштета. — Скажи, Алиса, ты любишь поэзию?

— Эллисон. Черт, можешь даже звать меня Сонни, как моя сестра, если хочешь. Но не Алиса. Кто бы ни была эта мифическая Алиса, это не я.

— М-м, какой интересный переход от одной темы к другой, не находишь, Ти? Эта Алиса умеет ходить кругами. Из тебя выйдет потрясающая мифическая Алиса, Алиса. Итак. — Он доедает крекер, стряхивает крошки с ладоней и перекидывает ногу через скамью, усаживаясь на нее верхом.

Он придвигается ко мне так близко, что наши лица оказываются всего в нескольких сантиметрах друг от друга.

— Тебе нравится поэзия, Эллисон-которая-не-Алиса?» — снова спрашивает Ди, и я вздыхаю.

— Зависит от стихотворения, — уклончиво отвечаю я, откусывая еще кусочек крекера и стараясь не обращать внимания на то, как у Ди опускаются веки — томно и сексуально. У него взгляд как у ловеласа.

Чертовски сексуальный взгляд.

— Тогда можно я расскажу тебе одну? — продолжает он, и я слышу, как Ти вздыхает у меня за спиной. — Правда, она длинная.

— Мне больше некуда идти, — говорю я и с удивлением понимаю, что мне, в общем-то, все равно. Я должен был бы сейчас быть в школе, сидеть на уроке статистики и смотреть в окно, гадая, купит ли папа в этом году рождественскую елку или все будет как в прошлом году, когда он заставил нас сидеть в холодной, неуютной комнате для свиданий в тюрьме с мамой. — Иди, — продолжаю я, а Ди расплывается в улыбке, соскальзывает со скамейки, выпрямляется и притопывает. Он складывает руки за спиной и откашливается.

Солнце сияло над морем,

сияло изо всех сил:

Оно изо всех сил старалось, чтобы

Волны были гладкими и блестящими —

И это было странно, потому что была

Середина ночи.

Луна светила угрюмо,

Потому что считала, что солнцу

Нечего там делать

После того, как день закончился —

«Очень грубо с его стороны, — сказала она, —

Приходить и портить веселье!

Море было мокрым, как только может быть мокрое,

А песок — сухим, как только может быть сухой.

Не было видно ни облачка, потому что

На небе не было ни облачка:

Над головой не летали птицы —

Птицам было не на чем летать.»