Я шумно выдыхаю, а Ти вздыхает и наклоняется, чтобы поднять полотенце и прикрыть причинное место, после чего поднимается на ноги. Я замечаю, что он застелил пол полотенцами, как будто боится прикасаться к чему-то в этой грязной ванной.

Не могу его винить.

Я бы и сама не была уверен, что стала бы там мыться.

— Ты не смешиваешь чай, — медленно произносит он, словно только что это понял. Он тихо ругается и бросает яростный взгляд на брата, а позади меня раздается стон. — Если бы я знал, то ни за что бы… ну, черт, я бы тогда тебя предупредил.

— Не смешиваю чай? — Я поднимаю обе светлые брови. — Да, он был напичкан наркотиками.

Ти вздыхает. Его черные волосы с фиолетовыми прядями торчат во все стороны, мокрые и колючие, и это… ну, в общем, мило. Если бы он был парнем из моей школы, я бы точно с ним замутила, несмотря на его характер. Да кого я обманываю? Скорее всего, меня бы это в нем и привлекло.

У меня проблема: меня тянет к придуркам…

Мой последний парень…

Нет. Не-а. Не хочу об этом, не сегодня.

— Чай здесь — это наркотик, — объясняет близнец с фиолетовыми волосами, глядя на меня чуть менее злобным, чем обычно, взглядом. — Его смешивают с самого начала, чтобы придать ему определённые свойства. Я уже и не помню, когда в последний раз пил обычный чай. — Он замолкает и смотрит прямо на меня своими фиалковыми глазами, которые переливаются под длинными тёмными ресницами. — Может, вообще никогда. Люди перестали пить обычный чай после Разлома.

Я потираю, лоб и оглядываюсь через плечо. Ди свешивает ноги с кровати и стонет, его сине-черные крылья на спине поблескивают в лучах света. Интересно, что это за символ? Ну, помимо очевидного — вы рабы, вы больше не будете вольными птицами, — это я улавливаю. Но почему именно ангельские крылья и цепи?

Сомневаюсь, что когда-нибудь почувствую себя достаточно комфортно с этой парочкой чудаков, чтобы спросить.

— Я запомню, — говорю я, отступая на шаг и внезапно осознавая, насколько жарким стал воздух между нами и как сильно от Ти пахнет мылом. Это опьяняет — этот теплый, влажный мускулистый бог, пахнущий шампунем и мылом…

Боже.

Я оборачиваюсь и смотрю на Ди, который наклоняется и опускает голову между колен. Если бы я не видела искреннего беспокойства на лице Ти, то могла бы подумать, что они сделали это нарочно.

— Где я могу взять новую одежду? — спрашиваю я, и Ди поднимает голову. Он бледен, но его губы слегка изгибаются в порочной улыбке.

— Мы всегда можем попросить Лори одолжить немного? — говорит он, вставая и кряхтя, как будто это усилие выше его сил. Интересно, допил ли он вчера вечером то, что оставалось в чашке Ти? Последнее, что я помню, — как падаю на танцполе. — Но в остальном — нет. Мы в глуши, то есть так далеко от цивилизации, как только можно.

Я закатываю глаза, потому что у меня нет настроения разгадывать загадки и играть в игры, и направляюсь прямиком к двери.

Если Ди думает, что я побоюсь попросить у ворчливой пиратки сменную одежду, то он никогда не спал в платье, пропитанном кровью его возлюбленной.

***

Лодка, на которой мы плывём по реке, называется «Долгая история», а команда — это разношёрстный сброд, по сравнению с которым близнецы кажутся нормальными. Лори, похоже, наименее безумна из всех, и она одолжила мне чёрные бриджи, бледно-голубую крестьянскую блузу и чистое нижнее бельё. Я минут пятнадцать пыталась понять, как натянуть это бельё, но тут Лори ворвалась в ванную, не обращая внимания на мои возмущённые крики, и зашнуровала на мне белый корсет со скрытыми карманами для ножей.

Черт, она даже ножи мне достала.

Я оставила цилиндр на голове, красный пояс-корсет и свои ботинки, но, по крайней мере, на моем платье больше нет Брэндона Кармайкла.

— Ты что, совсем тупой? — кричит капитан — здоровенный детина по имени Додо, стоя на причале и наблюдая, как несколько матросов заносят на борт «Долгой истории» большие ящики. — Мне что, за всех, блядь, делать? — рычит он, пока я стою на корме… э-э… на носу,… в общем, на той части корабля, которая впереди.

И когда я говорю «корабль», я имею в виду плавучий кусок гнилого дерева, покрытый ракушками, который воняет тухлой рыбой и с равной вероятностью может, как утонуть, так и остаться на плаву.

— Ты уверен, что эта хреновина достаточно крепкая, чтобы подняться по реке? — спрашиваю я, пока Ди отпирает дверь нашей арендованной каюты. Запах, который исходит изнутри, едва ли не хуже того, что снаружи. Морща нос, я подхожу вплотную к синеволосому близнецу и делаю вид, что не замечаю искры, проскочившей между нами, когда наши плечи соприкасаются.

— Что это за чертовщина? — спрашиваю я, осматривая комнату — если это вообще можно назвать комнатой.

Здесь — мокрый квадрат десять на десять, заметьте, — и все пространство занимает странная квадратная кровать, застеленная чем-то вроде мешковины. Ни подушек, ни одеял, ничего, кроме маленького грязного круглого окошка и сундука, который, когда я, зайдя в комнату и открываю его, оказывается частично заполнен водой.