Я перевожу взгляд на Загробный мир, вглядываясь в иссиня-черную мглу. Туман клубится сильнее обычного, снова словно бы тревожась.

— Пусть Хранитель приветствует ее, — повторяю я за ним, опуская пальцы в воду и касаясь груди.

Меня пробирает дрожь, но благодаря дану тепла это уже не от холода.

32 БРЕННЕН

Температура продолжает падать, воздух становится холоднее с каждым часом. Я подбрасываю в костёр ещё дров, поднося руки так близко к пламени, что они вполне могут обжигаться. Я бы всё равно не почувствовал. Они онемели ещё несколько часов назад.

Беа наблюдает за мной весь день. Каждые несколько минут её взгляд цепляется за мою кожу, словно игла.

— Тебе стоит переставить палатку ближе, — наконец произносит она, склонив голову.

Я сжимаю зубы, но вовсе не потому, что подозреваю её в каком-то коварном плане убить меня и бежать. Просто в этой ситуации — как и во всех прочих — я должен всё контролировать. Но вместо этого я сижу здесь, лишённый дана тепла, и у меня нет ни малейшего способа это исправить.

— Ветер подует оттуда. — Она указывает вверх по течению. — Ты мог бы поставить её прямо здесь. — Она хлопает ладонью по мху под собой. — Положи спальный мешок у костра и оставь полог открытым. Палатка защитит от ветра, а спереди будет греть огонь. Это твой лучший шанс не замёрзнуть. — Она протягивает руки к языкам пламени, хотя ей это уже почти не нужно — точная моя копия.

— Дан не даст тебе замёрзнуть окончательно, но если станет ещё холоднее, ты всё равно почувствуешь стужу, — говорю я. Она поднимает глаза, её лицо озаряет мягкая улыбка, и у меня в груди неприятно сжимается.

— Мне ещё никогда не было так тепло за последние сто лет, — отвечает она, её щеки порозовели, а глаза сияют.

Уголки моих губ начинают приподниматься — её радость от того, что она больше не мёрзнет, заразительна, но я тут же возвращаю лицу бесстрастное выражение. Она поднимается на ноги.

— Давай. Передвигай палатку.

Она хлопает в ладоши, принимая нарочито суровый вид.

Я внутренне ощетиниваюсь на этот приказ, хмурюсь, но в глубине души понимаю, что она права. Без костра я действительно могу околеть, а моя палатка стоит слишком далеко от огня — и от Беи, — чтобы от неё была хоть какая-то польза.

— А где будешь спать ты?

— Если ты расположишься здесь, — она указывает на верхнюю границу своего ложа, — у меня останется место в ногах. Я справлюсь. Завтра наберу ещё мху, сделаю его шире. Даже позволю тебе помочь мне.

Сама мысль о том, что она будет спать на трёхфутовом лоскутке земли на холоде, пока у меня в паре шагов есть мягкая постель, вызывает во мне глухое беспокойство. Пленница она или нет, а это неправильно. Словно я дразню её тем, чего у неё быть не может.

— Со мной всё будет в порядке, — повторяет она, словно прочитав мои мысли. — А вот ты, — она бросает на меня многозначительный взгляд, — не обладаешь даном бессмертия. И даном тепла тоже. Этот холод убьет тебя. И дальше ночью станет только хуже. В ближайшие недели будет ещё холоднее.

Я вздрагиваю от этой перспективы. Долина удерживает ледяную сырость каким-то неестественным образом. Здесь намного холоднее, чем дома или даже чуть дальше в лесу у Дальбазаила. Мое дыхание вырывается облачками пара, и, несмотря на несколько накинутых на плечи одеял, зубы отстукивают чечётку.

Она отходит в сторону, освобождая место и указывая на свой ковёр из мха.

— Давай, — командует она. — Сделай это, пока меня не заставили постирать твою одежду раньше времени.

— А ты бы правда расстроилась, если бы пришлось? — ворчу я, поднимаясь на ноги. В конце концов, я сам говорил ей, что пришёл сюда убить её.

Она вздыхает и встречается со мной взглядом. В её глазах проступает такая печаль и такая честность, что у меня по коже бегут мурашки. Светло-серо-голубые радужки искрятся в отблесках огня, пронзая меня насквозь.

— Да. Расстроилась бы. Я и так причинила слишком много страданий. Мне вовсе не улыбается смотреть, как от них страдают другие — особенно если я могу это предотвратить. Вставай. Пошли, — говорит она так, будто только что не предложила поделиться своим уютом ради моего спасения, и махнула рукой в сторону палатки.

Я снова ощетиниваюсь на этот властный тон, но ворча подчиняюсь. У меня просто нет веского довода, чтобы отказаться.

Впрочем, у меня нет и ответа на вопрос, почему из-за ее предложения мне вдруг хочется найти побольше дров и построить для нее нормальное убежище. Чувство, в котором мне совсем не хочется копаться. Она ведь забрала мои даны, так с какой стати мне трястись над ее комфортом?