— Нет, просто устала.

На самом деле ей было так уютно в его объятиях, что она не хотела шевелиться, даже чтобы уйти в покои и раздеться. Уши ныли от тяжелых серег, плечи ломило от чинной позы, но сейчас ей было слишком хорошо, чтобы вставать.

— Жалею, что тебе пришлось это увидеть, — пророкотал он, — но ты держалась впечатляюще.

Равенна подняла голову, чтобы заглянуть ему в лицо. Он одарил ее примирительной усмешкой, которая не коснулась глаз. Ее бедный азаи страдал. Он мог сколько угодно говорить, что у нее мягкое и ранимое сердце, но на самом деле самым мягким сердцем обладал он. Положив ладонь на его грудь, она прошептала:

— Мне жаль, что тебе вообще пришлось это делать. Это не могло быть легко.

— И да, и нет. Устранить угрозу, особенно ту, что касается тебя, — так же просто, как дышать. Труднее выносить мысли, что приходят потом.

— Я понимаю. — Последние дни ее жизнь только из таких мыслей и состояла. — Ты сделал то, что должно, и доказал свою решимость, лично исполнив приговор.

Он удовлетворенно хмыкнул, а может, просто хотел ее успокоить.

— Будем надеяться, это последняя казнь на долгое время.

Равенна кивнула, чувствуя, как внутри всё сжимается. Он тоже выглядел измотанным; груз совершенного давил на него сильнее всего именно сейчас, в первые часы после дела. Ей было больно видеть, как его гложет совесть, но полюбила бы она его так сильно, будь он иным? Каким бы огромным и брутальным ни был Валлек Дальнозоркий, его нельзя было упрекнуть в бесчувственности. Как вообще кто-то мог сомневаться в нем, предавать его…

Уткнувшись лицом в ее волосы, Валлек вздохнул.

— Скажи мне еще раз, крошка.

— О чем ты? — спросила она, хотя сердце уже замерло в предвкушении.

— Скажи, кому принадлежат твоя любовь и преданность.

Равенна вспыхнула. Боги, она вовсе не собиралась признаваться в чувствах вот так, при всем дворе и перед Валлеком. Инстинкт велел отшутиться, сказать: «Народу, конечно, как я и говорила», но, взглянув в его красивое лицо, она поняла: сейчас не время для острот. Он страдал, и ему нужны были эти слова.

— Тебе, — мягко сказала она, коснувшись его носа своим.

Под ее ладонями на его груди отозвалось глубокое мурлыканье.

— Еще раз.

Прижавшись губами к его уху, чтобы слышал только он, она прошептала:

— Я люблю тебя, Валлек.

Мурлыканье стало громче; он приподнял ее чуть выше. Уткнувшись в изгиб ее шеи, он целовал ее кожу и проводил клыками по ключице.

— Боги благословили меня тобой, — пробормотал он. — И испытали тоже.

Равенна попыталась улыбнуться его шутке, но не смогла. Собственные сожаления и страхи грызли ее изнутри, а его нежность лишь подливала масла в огонь. Желудок свело от дурноты, когда он произнес:

— Мое сердце принадлежит тебе, крошка. Я люблю тебя так сильно, что порой это кажется непосильной ношей.

Слезы брызнули из глаз, и как бы быстро она ни моргала, пытаясь их скрыть, Валлек вскоре почувствовал запах соли. Он отстранился и нахмурился, увидев ее состояние. Его мурлыканье стало жалобным; он накрыл ее щеку огромной ладонью, утирая слезы.

— Почему ты плачешь? — спросил он с нарастающей тревогой. — Пожалуйста, не плачь.

Равенна покачала головой; она ничего не могла с собой поделать. Она чувствовала, как правда рвется наружу. Она стояла на краю пропасти, балансируя на самом обрыве. Еще мгновение — и она рухнет; она больше не могла выносить эту внутреннюю борьбу.

Но мысль о том, что она может потерять его, что он оттолкнет ее, причиняла самую острую боль. Она цеплялась за этот обрыв всеми силами, боясь разлуки со своим азаи. Я не могу его потерять. Не могу, не могу.

Вот почему она с самого начала не хотела в него влюбляться. Вот почему три года пряталась под личиной. Миг, которого она боялась с той самой секунды, когда впервые вошла в его шатер, настал. Позор давил на спину, толкая вперед, в бездну. Как бы она ни боролась, как бы ни оттягивала этот момент, теперь выбора не осталось. Она не могла идти по двум дорогам сразу. Не могла быть одновременно девочкой-полукровкой и королевой фэйри.

Она боялась, что после этого признания не останется ни той, ни другой.

Только не бросай и ты меня.

Вцепившись в расшитый ворот его туники, она услышала отчаяние в собственном голосе:

— Помни, что ты любишь меня. Помни об этом, когда… — Она захлебнулась слезами, и лицо Валлека стало испуганным.

Он обхватил ее лицо обеими ладонями, удерживая ее взгляд.

— Дыши, крошка. Что бы там ни было, всё хорошо.

— Нет, не хорошо! — всхлипнула она. — Я не та, кем ты меня считаешь.

Она так крепко вцепилась в его запястья, что ему пришлось кивнуть страже, отсылая их прочь. Гвардейцы вышли, наверняка заняв посты сразу за порогом, но через мгновение они остались в базилике настолько одни, насколько это вообще было возможно.