— Нет.

— Н-нет?

— Именно. Нет. Я хочу от тебя большего.

— Нет.

— Да.

— Ты даже не знаешь меня. Ты не знаешь, что я… — не существую.

Я перестал существовать уже очень давно. Просто Престон без души. Престон — неудачный перезапуск. Престон, сделанный из ничего.

— Не знаю чего?

Слова застревают в горле, так и не выходя наружу.

Воздух густеет. Это больше не воздух — это вода. Плотная и медленная, она скользит по моему горлу при вдохе. Мое тело движется сквозь нее вяло и неправильно, мир приглушен, будто все происходит под водой.

Телефон выпадает из руки и со стуком падает на землю. Я пытаюсь дотянуться до него, но не могу пошевелиться.

Не могу.

Меня затапливает густая, мутная вода, а в голове вспыхивают помехи.

— Престон?

Я не могу дышать.

— Блять… Престон, ты меня слышишь?

Я открываю рот, но вырывается лишь сдавленный звук, пока я захлебываюсь водой, заполняющей горло.

— Престон! Скажи что-нибудь.

Держись подальше.

Держись от меня, блять, подальше.

Я смотрю вверх и почти вижу их — те звезды, среди которых когда-то парил.

Звезды, на которых я видел лица мамы и отца, надеясь, что они придут и заберут меня.

Помоги, мамочка.

Помоги, папа.

Помогите.

Мне больно.

Помогите.

Мне оченьбольно.

Помогите.

Я не могу дышать.

Пожалуйста, кто-нибудь, помогите мне дышать.

Я хочу… дышать.

— Mon trésor …

Я задыхаюсь от воды, пока мама стоит перед машиной в своей белой ночной сорочке, а по ее щекам текут слезы. Она в темноте, едва различимая среди теней.

Дрожащим пальцем я откидываю крышку зажигалки, чтобы лучше ее разглядеть.

Она выпадает из моей руки, и меня окружает небольшой огонь, его жар лижет мои щеки.

— Мам, я здесь. Мам…

— Прости, — шепчет она, протягивая ко мне руку. — Мне так жаль.

— Все в порядке… Я могу жить с тобой, мам. Отец меня не любит, так что мы можем любить друг друга…

Ее слезы превращаются в кровь, капающую на ключицы, окрашивая сорочку в красный цвет.

— Мам…

— Если бы ты не родился, я бы не умерла.

— Мам…?

Ее лицо становится сплошь красным, и я кричу, вжимая педаль газа до упора.

— Мам!

— Престон!

Моя голова резко дергается в сторону, перед глазами все размывается, когда меня ослепляет яркий свет.

Ко мне устремляется рука и открывает дверь, затем меня выдергивают наружу с такой силой и резкостью, что я не понимаю, что происходит.

Я лежу на чей-то мускулистой груди, сильные руки обхватывают меня со спины, когда в воздухе эхом разносится громкий взрыв.

Мой затуманенный взгляд направлен назад, на взрывающуюся машину.

Мою машину.

Ту, в которой я сидел несколько секунд назад.

Оу. Я что, чуть не умер?

— Ты в порядке? — рука в перчатке хватает меня за щеку, привлекая мое внимание к мужчине, который меня вытащил.

Маркус.

Мы полусидим на земле, я практически придавил его своим телом, пока вокруг нас, словно звезды, кружат тлеющие угли.

Его глаза под шлемом блестят редкой тьмой.

Он приехал.

И… не ушел.

Я вяло толкаю его шлем, и он снимает его, бросая на землю.

— Престон, ты меня слышишь? — одна его рука гладит меня по лица, а другая слегка встряхивает, запах кожи возвращает меня в настоящее.

Он правда здесь?

Я едва поднимаю дрожащую руку, затем запускаю пальцы в его влажные темные пряди и вдыхаю его аромат. Кожа и безумная интоксикация.

Ох.

Я могу дышать.

Вода исчезла, помехи приглушились, и я просто… больше не парю.

Разве это возможно?

— Престон? — спрашивает он, внимательно разглядывая меня, а я смотрю, как шевелятся его влажно блестящие губы.

Ему нужно хоть что-то сказать. Но он молчит. Просто сидит на земле, его грудь тяжело поднимается и опускается, а взгляд прикован к моему.

— Ты здесь… — невнятно бормочу я, едва слышно.

— Я здесь.

Это реальность. Я могу прикоснуться к нему. Он не часть шума, или помех, или гребаных уголков моего разума.

— Я тоже здесь, — шепчу я.

— Здесь.

— Правда? — мой пульс срывается, во рту пересыхает, ребра ноют от нарастающего давления в том бесполезном органе, что разгоняет кровь по моим венам.

Он придвигается ближе, и расстояние между нами сокращается, просто растворяясь в воздухе. С какого хрена он исчез из моей жизни на целые недели, а я ничего не сделал?

— Ты пьян, Престон.

— И под таблетками, так что уже похрен.

И тогда я впиваюсь в его губы.

Это не огонь и не фейерверки. Это давление, как гравитация, словно кто-то вскрыл мою грудную клетку и насильно впустил туда свет.

Он на вкус как искушение и настоящий воздух. Как плохие решения, окутанные дымом. Как грех, покрытый кровью.

И я изголодался.