Скрежет.

Скрежет.

Скрежет.

Снова и снова он имитирует безжалостный вой ветра в темной пустоте.

Это похоже на заевшую в голове песню, — резкую и неправильную, от которой я не могу избавиться, сколько бы ни заливал в горло алкоголя.

Я достаю из кармана зажигалку. Она блестящего черного цвета, и на ней серебристым цветом, сияющим в мягком свете машины, выгравированы инициалыВ.Д.А.

Валери Д. Армстронг.

Все свое детство я смотрел, как мама использует эту зажигалку, чтобы поджигать свои изящные сигареты. Она говорила, что это был подарок отца перед тем, как он ее бросил.

— Ты была очень озлобленной женщиной, ма, — усмехаюсь я, и мой голос звучит так, будто доносится из-под воды. — До самого конца ты так и не признала, что вы с отцом просто не сошлись характерами.

Она была французской светской львицей, обожавшей роскошный образ жизни и хорошее вино. Он был… ну, отцом. Никогда не улыбался так часто, как она, никогда не любил жизнь так сильно, как она. Никогда спонтанно не пел дома.

Наверное, и деньги никогда так сильно не любил. Власть — да. Деньги — нет. Для него они на самом деле не имеют никакого значения.

Он в них родился; она — нет. Позже я узнал, что она пробивала себе путь наверх после того, как сбежала от тяжелого детства во Франции, о котором никогда не рассказывала.

Мама была красивой — и передала свою неземную внешность мне. После развода она обнаружила на своем пороге бесчисленное множество мужчин, готовых одарить ее роскошным образом жизни.

Но что бы у нее ни было, этого всегда было… недостаточно.

Отец дал ей особняк, чтобы мы в нем жили, а также платил щедрые алименты. Мама говорила, что он не дал нам даже ноль целых пять десятых процента своего состояния и что он просто недостаточно сильно нас любил, потому что хотел избавиться от нас и завести новую семью.

Мужчины, которые появлялись в ее жизни после моего отца, никогда не могли сравниться с ним в богатстве или власти, и хотя она получала от них все, что хотела, все равно не была довольна. Мне приходилось выслушивать ее жалобы, пока она топила себя в бутылке своего любимого вина.

Недостаточно богаты. Недостаточно щедры. Простонедостаточно.

Даже если бы она вернулась к отцу — которого ненавидела, потому что он был единственным мужчиной, сказавшим ей «нет», — через некоторое время она бы стала недовольна и им.

Именно это и стало причиной их развода. Она постоянно требовала от него большего, придиралась и регулярно затевала ссоры. Во время своих пьяных выходок орала на весь дом, будя меня.

Я часто наблюдал из-за угла лестницы за их бесконечными ссорами.

Пока отцу это не надоело, и он не отпустил ее.

Она так и не простила его за это. До самого дня своей смерти.

— Он — причина, по которой я стала такой, — сказала она мне однажды, плача над собственной блевотиной после того, как я засунул пальцы ей в рот.

Вот чему я научился, когда она сильно напивалась. Мне приходилось вызывать у нее рвоту, затем отводить в ее комнату и помогать мыть голову. После этого я укладывал ее в постель, пока она бормотала слова, которые я не мог разобрать.

— Я люблю тебя, Престон, ты ведь знаешь это, да? — она шмыгнула носом и погладила меня по волосам. — Mon petit chou… mon trésor.

Мой милый малыш.

Мое сокровище.

Именно так она меня всегда и называла.

Именно это заставляло меня оставаться рядом с ней, хотя иногда она была слишком погружена в жалость к себе, пьянство и погоню за кайфом, который так и не наступал.

И когда она наконец увидела меня в ту ночь ровно пятнадцать лет назад, сломанного и просто… пустую, блять, оболочку, она не смогла этого вынести.

Я откидываюсь на сиденье машины, глядя на зажигалку.

Образы того дня вспыхивают короткой молнией.

Челюсть ноет, пока уши наполняет приглушенное, сдавленное кряхтение, а от запаха одеколона и резкой мяты меня тошнит. На мне лежит кирпич, полностью лишая меня возможности двигаться.

Но все в порядке.

Потому что я смотрю в потолок, на те маленькие звездочки в моей комнате. Иногда они похожи на меня: далекие, оторванные от реальности и просто… не здесь.

Не знаю почему, но вдруг мой омертвевший взгляд устремляется на дверь. Раньше я смотрел на эту дверь неделями.

Когда этот кирпич пришел в мою комнату в первый раз и я не мог дышать.

— Maman? — по глупости позвал тогда ее я, думая, что она пришла проведать меня.

Но это была не мама.

Не в тот раз.

И не в следующий.

Наверное, какая-то часть меня знала, что когда-нибудь она придет за мной.

Она поймет.

Почувствует.

Джуд говорит, что мамы все знают. Мамы должны все знать.

Она спасет меня.

Я ждал и ждал, и наконец она пришла.

Сегодня.

Стоит прямо здесь в своем белом шелковом халате, и ее лицо становится почти такого же цвета, как ткань.