Не говоря уже о том, что он до сих пор с некоторой опаской относится к тому, что я ласкаю его задницу пальцами. Я делаю это регулярно и настойчиво, чтобы он привык, нашептывая ему вещи вроде «Тебе нужно вместить мои пальцы, чтобы ты смог принять мой член», или «Твоя тугая дырочка создана для меня, да?», или «Расслабься для меня, малыш, дай мне тебя растянуть».

И хотя сейчас ему это, кажется, нравится, я не уверен, что смогу зайти дальше. Я безумно хочу трахнуть его жестко и без презерватива, кончить в него так глубоко, чтобы ни один другой член больше никогда к нему не приблизился. Мне стоит невероятных усилий не присвоить себе его тугую маленькую дырочку, особенно когда он сжимается вокруг моих пальцев.

Но мне пришлось заставить себя сбавить обороты.

Порой он и правда ведет себя как раненый зверек, шарахаясь от малейшего намека на перемены.

На днях, после того как он кончил мне в горло и с полуприкрытыми глазами наблюдал, как я глотаю его сперму, он отвел взгляд и нерешительно произнес:

— Лучше перестань мне отсасывать, если надеешься, что я отвечу тем же.

— Думаешь, я отсасываю тебе только ради того, чтобы ты отсосал мне в ответ?

— Не знаю. А разве нет? Из нас двоих гей не я. В любом случае, я никогда не встану на колени и не возьму твой член в рот.

— Откуда такая категоричность?

— Этого не будет, и точка.

Затем он пулей вылетел оттуда, подтвердив мою небольшую теорию.

Престона вполне устраивает, что всю работу делаю я, но он явно чувствует себя не в своей тарелке, когда я прошу его о чем-либо.

Даже когда он держал в ладони наши члены тогда в переулке, ему будто было не по себе.

Вероятно, потому что всю свою жизнь он был натуралом, и перспектива прикоснуться ко мне заставляет его в полной мере осознать смену своей ориентации.

А может, ему просто не нравится ко мне прикасаться.

В любом случае, мне пришлось отдалиться от него, потому что он слишком уж освоился в своих играх «тяни — толкай». Но я также понимаю, что Престон не из тех, кто будет сидеть сложа руки и ничего не делать.

Скорее всего, он подождет окончания завтрашнего матча.

Что именно он вытворит, я не знаю. Может, снова устроит погром на моей арене.

С тяжелым вздохом я заканчиваю тренировку, собираю вещи и иду в душ.

Выходя из здания, я замираю на парковке, когда в нос ударяет запах горючего. Я поднимаю голову, и мои глаза расширяются, пока языки пламени медленно, но верно взмывают в небо.

Мой мотоцикл горит.

А прямо перед ним на бетоне чем-то похожим на кровь выведена фраза.

Я уничтожаю то, что не могу заполучить.

Наш дом в Стантонвилле не особо роскошный, но в нем два этажа и небольшой садик, где мама сажает свои любимые цветы.

В детстве мы часто переезжали из одной съемной квартиры в другую, пока мама не смогла позволить себе взять ипотеку на этот дом, когда мне было около шести.

Каждые выходные она сама делала ремонт, а я с годами помогал ей, чтобы сделать этот дом по-настоящему нашим.

После школы у меня была возможность жить в общежитии Университета Стантон-Ривер, но я не мог оставить маму одну. По крайней мере, пока. Она все равно в основном работает ночью, так что я так-то мог кого-то сюда приводить. Я просто сам этого не хочу. Не доверяю этим ублюдкам из команды — они запросто могут нарушить тот идеальный порядок, который мы с мамой поддерживаем в нашем доме.

Большую часть моей жизни этот маленький домик был моей крепостью. Местом, куда я возвращаюсь, когда мне нужно отключиться от внешнего шума или внутренней пустоты.

Иногда после ранней тренировки меня встречает аромат блинчиков. В другие дни — запах гари от испорченного мексиканского блюда, рецепт которого мама узнала от миссис Родригес, нашей соседки.

Поскольку миссис Родригес часто сидела со мной в детстве, и я постоянно крутился у нее на кухне, готовить блюда мексиканской кухни у меня получается лучше, чем у мамы.

Миссис Родригес говорит, что лучше ей сосредоточиться на спасении жизней, и в этом есть доля правды.

Мама — потрясающая мать, медсестра, садовод и отлично делает ремонт, но готовит она действительно не очень. Поэтому я рад, что могу снять с нее хотя бы эту ношу.

Сегодня я возвращаюсь домой именно с этой мыслью.

Я как вкопанный замираю на месте, заметив на нашей подъездной дорожке нелепо блестящую дорогущую машину с ухоженным шофером внутри. Я крепче сжимаю ремень спортивной сумки, увидев, что припарковано прямо рядом с ней.

«Ducati Panigale V4 SP2». Глянцево-черный, с колесами из углеродного волокна, отражающий свет с крыльца словно лезвие. Он выглядит скорее как статусный экспонат. Мотоцикл, созданный для коллекционеров, которым важны понты, а не технические характеристики.

После того как три дня назад сгорел мой мотоцикл, подобная штуковина должна вызывать у меня интерес, но это всего лишь пустая оболочка.

Едва бросив на него взгляд, я захожу в дом. Сняв обувь, оставляю сумку у двери.

Шаги мамы эхом раздаются в ставшем вдруг гнетущим воздухе нашего дома, прежде чем она останавливается передо мной. Я наклоняюсь, чтобы она могла поцеловать меня в щеку.