— Тогда будут кислые щи на грибном взваре. Ушки с гречей и белыми грибами в горшках потомлю. Папоротник из осеннего засола вымочим, подадим с луком и конопляным маслом. Картошку испечем в мундире. К ней поставим грузди, капусту и огурцы. На сладкое подадим моченую дикую грушу, мед. И круглик с клюквой испеку. Узвар сварю из сушеной груши, добавлю немного лимонника. Чай само собой.

— Без купеческого размаха чтобы было, матушка, — предупредил Овсянников. — Сытно, чисто и вовремя.

Наталья Александровна улыбнулась.

— Купеческий размах без стерляди и поросенка не бывает. А я тебе про постный стол говорю. Да и твой любимый пирог с клюквой и медом тоже будет, Глебушка.

Помочь ей вызвались две соседки. Вскоре работа у них закипела.

По пути мы с Глебом Маркеловичем чуть позже заглянули в гостевой дом. Атаман, видать, решил проверить, как идут дела.

— Матушка, вы только…

— У тебя губернатор по реке пойдет? Вот рекой и занимайся. А мы и без тебя управимся.

Больше атаман на кухню не совался. В большой горнице расставили столы по числу ожидаемых гостей.

Лешка Ли чистил и скоблил конюшню. В денники насыпали свежей подстилки. Конюхи приготовили под навесом сено и мешки с овсом.

Крестный проверил все лично и дал несколько указаний.

Овсянников ходил от правления к пристани, от пристани к гостевому дому, все осматривал и цеплялся к любой мелочи, что мозолила глаз.

Сашка Пузырев тащил охапку соломы. Ворот расстегнут, портупея съехала набок и перекрутилась. Вид совсем расхристанный.

— Пузырев, — остановил его атаман, — ты нынче при конюшне состоишь или кабак штурмовать собрался?

— Никак нет, господин атаман.

— Тогда привести себя в порядок!

— Будет сделано! — Сашка вытянулся и начал поправлять справу.

Вот таким Глеба Маркеловича я помнил по первым месяцам его службы: жестким, собранным, не терпящим даже мелких ошибок.

К обеду на Коробова, Федосью и промысловика составили рапорт, а самих под караулом отправили с разъездом в Козловскую. Там должны были решить, что с ними дальше делать.

Когда с этим разобрались, Овсянников посмотрел на часы.

— До проверки постов успеем к Юдинцеву зайти. Пора с Дорохиным поговорить.

Я захватил писчие принадлежности и бумагу. К дому Юдинцева мы подошли уже после полудня. Роман Васильевич встретил нас в сенях и сразу приложил палец к губам.

— Тише. Только задремал.

— Разговаривать сможет? — спросил Овсянников.

— Сможет. Сил немного прибавилось, жар спал. Только недолго, Глеб Маркелович. Десять минут, не больше.

— А Нюрка с Серафимой где?

— Домой их отправил. Полночи проревели, от койки не отходили. Серафима Нюрку умыться да поесть увела. Думаю, скоро обе опять здесь будут.

Роман Васильевич приоткрыл дверь в дальнюю комнату.

Петр лежал на узкой койке под двумя одеялами. Обе руки были перебинтованы, укутанные ноги покоились на сложенной полости. Бороду Юдинцев местами выстриг, но из-за обморожений лицо все равно было трудно узнать.

Услышав шаги, Петр открыл глаза. Посмотрел на Овсянникова и попытался приподняться.

— Лежи, — остановил его Глеб Маркелович.

— Здорово… дневал, Глеб. Атаманом, говорят, ты нынче…

Голос оставался хриплым, каждое слово давалось с трудом.

— Слава Богу, Петр. Узнал меня?

— Узнал, хоть и давно не видал. Возмужал ты шибко.

— Не молодеем, Петр, это верно. Что уж теперь…

Юдинцев придвинул к изголовью кружку с водой. Петр сделал несколько глотков и прикрыл глаза. Я устроился возле маленького столика и приготовился записывать.

— Это Андрей Громов, — представил меня Овсянников. — Крестник Кравцова, бывает иногда у нас за писаря. Рассказывай, Петр, пока коротко.

Петр помолчал, собираясь с силами.

— На весеннем разливе это было. У старой протоки заплот водой подмыло. Мы бревна отводили, чтобы проход не забило окончательно. Одно развернуло течением, меня с ног сшибло. Я за ветку-то ухватился, а она возьми и оторвись. Дальше вода, бревна… Видать, приложило по башке хорошенько, а может, еще чего. Не помню.

Я записывал почти дословно.

— Это мы знаем. Говорили, что река тебя под воду унесла. Получается, на берег вынесло?

— Получается, так…

— И что дальше? — спросил Овсянников.

— На той стороне очнулся в зимовье каком-то. Голова разбита, бок весь черный, дышать почти не мог. Меня, как оказалося, двое хунхузов на берегу нашли. Сперва думали, все одно помру, но я потом оклемался.

Петр перевел дыхание. Юдинцев хотел вмешаться, но тот едва заметно качнул головой.

— Продолжай, — сказал Овсянников.

— Держали при себе работником, не отпускали. Коней кормил, сбрую чинил, лес валил, дрова таскал. Что прикажут, то и делал, за миску риса. Да и как уйдешь, когда то ноги переломают, то на цепь, как пса, посадят. Все надеялся, что случай выдастся.

— В одном месте?

— Нет, какое там. Они стоянки часто меняли. То зимовье, то прямо в лесу, то деревня в сопках. Когда переезжали, мне мешок на голову натягивали, чтобы дорогу не запомнил. К Уссури близко не подпускали, я толком и не понимал, как далеко от дома нахожусь. Пять полных зим у них провел, три раза сбегать пробовал… Ловили, с собаками…