Я сел на кровати и тряхнул головой. Табакерка, нательный складень, какая-нибудь бабья мелочь. Что угодно. Сам по себе звук ничего не доказывал.

Бумаги ее проверил Овсянников, узел перебрал крестный. Женщина даже показала деньги, зашитые в полотенце.

Но ее саму никто обыскать не стал.

Может, я напраслину возвожу и привязался из-за этого стука. Скорее всего, так и есть. Коробов узнал ее, назвал по имени, подтвердил рассказ о Копыловской заимке, Бурове и запертых воротах.

И все же другая мысль не отпускала. На реке слепые места мы закрыли, а главная опасность могла уже находиться прямо здесь, в Лончаково.

До прохода губернаторского поезда оставалось чуть больше суток. Я спустил ноги с кровати и нашарил сапоги.

Саша заворочалась.

— Андрей?

— Отдыхай покуда. Рано еще, мне ненадолго надо.

— Куда?

— К атаману.

— Случилось чего?

— Случилось, Саша. Похоже, троянского коня мы в станицу впустили.

— Какого еще коня? Беркута? — округлила глаза она, а я понял, что опять память Добрецова выдает неизвестные мне ранее слова.

— Нет, кабы его… Спи давай, Сашенька. Я скоро.

Глава 2. Серебряная ложка

До дома Овсянникова я добежал за несколько минут.

В окнах было темно. Я поднялся на крыльцо и постучал. Сначала негромко, потом сильнее. Залаяла собака.

— Кто там? — донесся наконец сонный голос.

— Это Громов. Глеб Маркелович, откройте, дело срочное.

Засов отодвинулся не сразу. Овсянников стоял на пороге в рубахе и накинутой на плечи шинели. В одной руке держал керосиновую лампу, в другой сжимал револьвер.

— Громов, твою за ногу! Ты время видел?

— Видел.

— Тогда говори быстро. Неужто пожар?

— Нет, хуже! Федосью Матвеевну досмотреть надо.

Глеб Маркелович несколько мгновений молча смотрел на меня.

— Какую еще Федосью?

— Бабу ту с Копыловской заимки, что к Звягиной на постой определили.

— Ты меня среди ночи из-за этой старухи поднял?

— Да. Я почти уверен, что мы ее плохо проверили.

Он распахнул дверь шире.

— Заходи и толком объясняй. Ничего не пойму!

В горнице было свежо. Овсянников поставил лампу на стол, убрал револьвер и начал одеваться, пока я рассказывал.

— Узел вы со Степаном Анисимовичем проверили. Бумаги ее тоже. Но когда она через стол за гребнем потянулась, под правым боком что-то стукнуло. Тогда я решил, что кружка. Только кружка в тот миг стояла у чернильницы, поодаль от нее. Значит, под полушубком или кофтой была еще какая-то вещь.

— Табакерка, складень, ключ?

— Может быть, а может и револьвер.

— И ради этого ты поднял меня ночью?

— Времени до приезда Павла Федоровича почти не осталось. Понимаете, Глеб Маркелович, мы опасности со стороны тайги и дорог ждем, а незнакомую бабу сами в станицу пустили, как следует ту не досмотрев.

— Эко ты хватил, Громов. По-твоему, хабаровский купец Копылов нарочно послал ее к нам под видом беглой работницы?

Овсянников застегнул ворот мундира, тряхнул головой, прогоняя сон.

— Добре, пойдем посмотрим, неугомонный!

— Надо казачек просить. Сами же к старухе под одежду лезть не станем.

— Это я и без тебя знаю. — Овсянников затянул пояс и снял с вешалки папаху. — Я в правление. А ты буди Кравцова и подходите с ним к дому Звягиной. Если у бабки под одеждой окажется один нательный крестик, будешь сам прощения просить.

— Буду, ей-богу, попрошу, если потребуется!

Крестный выслушал меня, провел ладонью по усам и только потом спросил:

— Итить твою бога душу, Андрей! Посреди ночи ты из-за энтой старухи всю станицу на ноги поднять удумал? Одного Коробова в холодной тебе мало?

— Степан Анисимович, сами подумайте. Ничем не примечательная бабка явилась аккурат к приезду губернатора.

— Да подумал уж. Погодь, сейчас соберусь.

У дома Настасьи Павловны уже стояли четверо казаков. Двоих Овсянников поставил со стороны улицы, еще двоих у заднего двора.

— Глеб Маркелович? Что стряслось? — спросила Звягина, открывая нам и сдерживая зевок.

— Где постоялица твоя?

— У печи спит. А что?

— Нам ее проверить надо.

Настасья Павловна отступила в сторону. Федосья лежала на разостланном возле печи тюфяке. Когда зажгли вторую лампу, она приподнялась и уставилась на нас сквозь спутанные волосы.

— Батюшки, пожар, что ли?

— Одевайтесь, Федосья, — распорядился Овсянников. — В правление идем.

— За что же ж это?

— Пока ни за что. Проверить кое-что нужно.

Федосью сопроводили до правления. Узел с ее пожитками нес один из казаков. Овсянников послал за женщинами из ближайших домов: Людмилой Полевой, которая стирала белье в гостевом доме, и Тамарой Минюхиной, женой Петра. Обе пришли невыспавшиеся и явно недовольные такой побудкой.

Глеб Маркелович объяснил, что требуется.