— Куда ж без них-то, — ответил крестный. — И по сенокосу споры были. У кого земля лучше, у кого воды меньше. Другой затес на полсажени взял, да и передвинул. Разобрали со стариками все споры, границы вернули на место положенное. Дело это житейское.

Овсянников усмехнулся:

— В хозяйственных и общественных делах я на Степана Анисимовича полагаюсь. Он людей в Лончаково лучше меня знает. На мне больше служба, наряды и за порядком следить. А где пай, лес, вдовья подвода или соседская обида появилась, там решаем вместе.

— И то верно. На то и нужен товарищ атамана, — сказал Унтербергер. — Не беда, что атаман за советом идет. Плохо, когда поперек все норовит сделать да разлад в обществе множит.

К площади возвращались мимо часовни. Она стояла чуть в стороне, небольшая, темная от времени, с низкой звонницей. Унтербергер вошел внутрь и снял папаху. Павел Федорович был лютеранином, но к вере православной относился с уважением.

Он ненадолго задержался, осмотрел потемневший иконостас, печь в углу.

— Здесь все помещаются?

— На большие праздники половина на улице стоит, — ответил крестный. — Особенно когда отец Филарет приезжает.

— Ближайшая церковь от вас в Козловской?

— Там есть Николаевская, ваше превосходительство, — сказал Овсянников. — Отец Филарет к нам приезжает на праздники и по требам. Ежели венчание или запись срочная, сами едем к нему.

— О своем храме общество думало?

— Давно думает, — ответил крестный. — Только сами понимаете, маловато нас в станице живет. Вон только сейчас с новоприбывшими стало около ста пятидесяти. Но если с Кубани или Терека казаки и дальше прибывать будут, стоило бы уже свою церковь заложить, на будущее. Дело это тоже небыстрое.

Унтербергер надел папаху.

— Составляйте приговор круга. Только по уму, большой собор на весь край тут не нужен, а я поддержу. Но за архиерея говорить не стану, ему решать.

— Понимаем, ваше превосходительство, и на том благодарствуем.

Из часовни вернулись к гостевому дому. В сенях уже пахло грибами, кислой капустой и свежим хлебом. Павел Федорович вошел в большую горницу и сразу заметил длинные лавки, сдвинутые к стене. За ними виднелась небольшая грифельная доска. На нижнем краю еще белели следы мела.

— Здесь детей учат?

— Здесь, — признал Овсянников. — Другого помещения пока нет.

— А сегодня?

— Занятия отменили. Горницу под обед освободили.

Губернатор провел пальцем по краю ближайшей лавки.

— Часто приходится отменять учение ради приезжих?

Глеб Маркелович помедлил.

— Когда гостевой дом нужен целиком, приходится. Не каждую неделю, но бывает случается. Раньше даже гостевого дома в Лончаково не имелось.

— Сколько учеников?

— Двадцать четыре. Учитель наш, Иван Викторович Зыбко, разделил их на три отделения. Всех в одной комнате учит.

— Стало быть, школа имеется, а места своего нет?

Овсянников развел руками:

— До лета рассчитывали перебиться здесь, а после ледохода начать строиться.

— Подготовьте предложение: место, как строиться хотите и что станица возьмет на себя.

Он посмотрел на меня, потом снова обратился к Овсянникову:

— После Хабаровского смотра Козловскому округу отпустили две сотни рублей на учебное стрельбище и приготовительные разряды. Помните?

— Как не помнить. Свидетельство Эпов принимал.

— Не растаскивайте деньги по мелочам. Школьный дом ставьте у выгона, рядом устройте учебный плац. Стрельбище, понятное дело, вынесите за овраг. Получится одно учебное место: утром ребятишкам наука, после занятий — приготовительному разряду. Им ведь не только по тайге бегать, военную науку и за партой учить надо.

Две сотни рублей дали всему округу на военную подготовку, а не на школьный сруб в Лончаково. Значит, место общее, а расходы все равно считать отдельно.

Овсянников кивнул:

— Подумаем.

— Храм туда не вписывайте, — добавил Павел Федорович. — По церкви готовьте отдельный приговор. Когда духовное начальство одобрит, из войсковой казны добавим денег на строительство. Всех расходов, конечно, не покроем, но помочь попробуем.

На пороге появилась Наталья Александровна. Руки она держала под передником, лицо раскраснелось. Видать, пришла прямо от печи.

— Матушка моя, Наталья Александровна, — представил Овсянников.

— Ваше превосходительство, стол готов. Милости просим обедать, пока щи не осерчали.

Павел Федорович ухмыльнулся:

— Осерчавших щей я еще в здешних краях не пробовал.

— Ежели стылая, то всякая еда осерчает. На то и обед, чтобы горяченького поснедать.

— Против такого довода возражать никак нельзя.

Он снял тулуп, оставшись в темном мундире с генеральскими погонами. Адъютант принял его и повесил в сенях, рядом с остальной верхней одеждой.