— До ответа из округа и прохода губернаторского поезда никого из задержанных наружу не выпускать, — распорядился он. — Даже если родная мать за ним придет.

Последней на посту задержали женщину. Лет ей было то ли пятьдесят, то ли все шестьдесят. Маленькая, сухая, согнутая, в старом овчинном полушубке и огромном пуховом платке, из которого торчал один красный нос. За плечами узел, в руке палка.

До правления она шла медленно и успела пожаловаться и на ноги, и на хозяина дальней заимки.

Там она, по ее словам, стряпала для рабочих и стирала белье. Осенью обещали по три рубля в месяц с харчами, но сперва кормили обещаниями, а теперь приказчик объявил, что расчет будет, когда реки вскроются. Выбраться ей удалось утром. В Лончаково она направилась потому, что здесь будто бы жила дальняя родня покойного мужа.

Овсянников поднял голову.

— Погоди. С какой, говоришь, заимки?

— С Копыловской, батюшка. За старой гатью она.

Крестный покосился на Овсянникова. Тот велел привести Коробова. Через несколько минут рабочего ввели под караулом.

Женщина уставилась на него.

— Степка!

Коробов остановился на пороге.

— Федосья Матвеевна? Ты тоже выбралась?

— Наговориться успеете, — оборвал их Овсянников. — Кто на заимке хозяйничает?

— Приказчик Буров Ефрем Савельевич, — ответил Коробов. — Заимка хабаровского купца Гаврилы Фомича Копылова, только самого хозяина мы почитай с лета не видали.

— Что там делаете?

— Лес валим, бревна таскаем. Их на брус да доску пилят. С весны два сруба поставили, амбар и ограду.

— Сколько работников?

— Мужиков десятеро было. Еще Федосья Матвеевна на кухне.

— Девять теперь, — сказала женщина.

Овсянников посмотрел на нее.

— Значит, скоро и остальные потянутся?

— Кабы могли, давно бы ушли. У мужиков документы Буров забрал, а за харчи, одежду да инструмент каждому долг пишет. На делянку всей артелью водят, по одному за ворота не пускают, на ночь рабочий барак запирают снаружи. Теперь после нас двоих он и вовсе всех за забором удержит. Уж не знаю, как остальные выберутся.

— А вы как ушли?

— Меня к ключу белье полоскать выпускали. Кто ж подумает, что старая баба в мороз по тайге уйдет? Я узелок свой с харчами среди белья спрятала, за тальник свернула и пошла.

— Я через забор перелез, — добавил Коробов. — Там снегу почти до верхнего края намело.

Лицо Овсянникова помрачнело.

— Хороший порядок этот Буров завел. Людей нанял, денег не платит, документы забрал, на ночь запирает.

Он велел позвать Албазова. Тот выслушал обоих.

— Знаю эту заимку. С весны там строятся и лес рубят. Дважды заходили. Разрешение Буров показывал, с виду все чинно было.

— С рабочими без него говорили?

Албазов помолчал.

— Нет.

— В следующий раз поговоришь. Сегодня пошлешь двоих посмотреть издали. После прохода губернатора возьмешь пятерых и проверишь все как следует: где документы, откуда взялись долги и на каком основании людей запирают. Чай, крепость давно отменена. Запрос в Козловскую дополнить именами Копылова и Бурова. Если еще кто оттуда выйдет, сразу вести сюда.

Овсянников кивнул караульному.

— Коробова обратно. До ответа из Козловской и губернаторского проезда из холодной не выпускать. Порядок для всех один.

Когда дверь за рабочим закрылась, Овсянников снова повернулся к женщине.

— Теперь про родню.

Она назвала Звягиных. За Настасьей Павловной послали мальчишку. Вдова пришла сердитая, долго всматривалась в женщину, но никакой родственницы с таким именем не припомнила.

— Так я ж через мужа, — не смутилась та. — Лешка-то мой вашему покойному троюродным братом приходился. Они еще на Амуре вместе служили, лет двадцать назад. Может, он вам обо мне и не сказывал.

— Не знаю, не знаю, — проворчала Настасья Павловна. — Всех разве упомнишь.

Бумага у женщины имелась. Старая, затертая на сгибах, возраст и приметы сходились.

Крестный снял с ее плеча узел и развязал на краю стола. Внутри лежали две смены белья, чулки, полотенце, деревянный гребень, моток ниток с игольником, хлеб, кусок сушеной рыбы и жестяная кружка.

Женщина сама развернула белье, вытряхнула чулки и показала зашитый угол полотенца. Там оказались три серебряные монеты.

— Все мое богатство, батюшки. Хоть пересчитайте.

Потянувшись через стол за гребнем, женщина прижалась правым боком к краю. Под полушубком что-то коротко и твердо стукнуло о доску.

Она охнула и прижала ладонь к боку.

— Ребра застудила. Дышать больно, прости, Господи.

Крестный подвинул ей табурет, а Овсянников снова взял бумагу в руки.

— До губернаторского проезда из станицы не уходить. На реку и к постам не соваться. После если хочешь, то тут работу ищи, а хочешь, дальше ступай.

Женщина перекрестилась.

— Да куда я, батюшка, пойду? Ноги вон отваливаются.