Слова застревают в горле. Четыре года он ждал эту историю. Четыре года терпения, тихих вопросов, встреченных молчанием. Я слишком боялась рассказать ему. Пережить это снова. Но его прикосновение возвращает меня в настоящее, к нему, к безопасности.

— Прятки, — шепчу я. — Так они это называли. Просто очередная игра. — Горький смех вырывается из меня.

Я чувствую, как Данте замирает позади меня, но не перебивает. Только ждет, его сердцебиение ровное у моей спины.

— Я была такой маленькой тогда. Такой доверчивой, даже после всего, что они делали раньше. Они связали мне руки — грубой веревкой, впивающейся в кожу. Кингсли последовал за мной в сарай... — Мой голос срывается. — Он был моим единственным другом, это собака. Золотистый ретривер. Спал за моей дверью, чтобы охранять меня от них.

Воспоминание обрушивается на меня, как волна цунами. — Сарай был их любимым местом. Темным. Уединенным. Достаточно далеко от дома, чтобы никто не услышал... Они оставили свечу. Сказали, что мне нужен свет, чтобы правильно играть в их игру. Кингсли нервничал — он всегда знал, когда они замышляли что-то жестокое.

Мои пальцы впиваются в руку Данте, когда паника поднимается, старая, но все еще острая, как стекло. — Все случилось так быстро. Кингсли задел свечу. Это была не его вина. Они стучали по стенам; он испугался. Пламя схватилось за старое дерево, будто оно ждало, голодное. Я закричала... боже, как я закричала. Но они просто смеялись снаружи. Таковы правила, — повторяли они. Ты должна оставаться внутри.

Слезы текут свободно, но я не могу остановиться. История выливается, как яд из старой раны. — Сначала пошел дым. Густой. Черный. Нечем дышать. Кингсли лаял, паниковал. Я дергала веревки, но они были слишком тугими. Затем жар... — Моя рука бессознательно движется к шрамам. — Веревки начали плавиться. В мою кожу. Запах... горящая веревка, горящая плоть. Моя плоть.

Данте издает звук, будто его ранили, но я едва слышу его. Я снова в том сарае, девятилетняя, и умираю.

— Я ждала. Родителей. Кого угодно. Думала, что кто-нибудь спасет меня. Но никто не пришел. Кингсли выл. Огонь был повсюду. На моей спине, в моих легких. Я не могла видеть. Не могла дышать. Просто чувствовала невыносимую боль от того, как моя кожа пузырится, плавится...

Мое дыхание переходит во всхлипы. — Я помню, как подумала: вот оно. Вот как я умру. Связанная в сарае, пока мои братья смеются снаружи. Девять лет, и это все, что мне досталось.

— Tesoro... — Голос Данте ломается на этом слове.

— Я не помню, как выбралась. Веревки достаточно расплавились... или, может, дерево стало слабым. Все было огнем, дымом и криками. Следующее, что я помню, — больница. А Кингсли... — Рыдание вырывается наружу. — Он не выжил. Мой единственный друг, и они убили его.

— Скажи, что они заплатили, — голос Данте смертельно тих. — Скажи, что кто-то заставил их страдать.

Смех, вырывающийся из моего горла, уродливый, сломанный. — Одни выходные под домашним арестом. Вот что они получили за то, что чуть не убили свою сестру. Потому что что бы люди сказали, если бы узнали? Подумай об их будущем, — сказали мои родители. Это был несчастный случай, — сказали они. Не разрушай это для них, Даника.

— Твои родители... — Ярость в его голосе едва сдерживается.

— Обвинили меня. В том, что я подняла шум. В том, что испортила образ идеальной семьи. Близнецам разрешили продолжать играть в свои игры, просто... по-другому после этого. Без огня. Но они сделали так, что я больше никогда не наслаждалась своим детством.

— Тебе было девять... — Руки Данте сжимаются вокруг меня, будто он может защитить меня от прошлого.

— Бедная Даника, поднимающая шум из-за какой-то глупой мертвой собаки, — передразниваю я голос Марко. — Легче не стало. Шрамы зажили, но воспоминания... они обожали прятать мои обезболивающие. Обожали смотреть, как я страдаю.

— А теперь? — Его голос стал смертельно тих.

— Теперь? — Я грубо вытираю слезы. — Теперь Марко архитектор. У него идеальная жена, идеальные дети. Филип какой-то крутой инженер. А я? По словам Марко, я заслуживаю выйти замуж за преступника, потому что никто другой не захотел бы испорченный товар.

Я поворачиваюсь в объятиях Данте, нуждаясь видеть его лицо. — Теперь ты знаешь. Знаешь, почему...

Рыдание вырывается прежде, чем я успеваю остановить его. Это он — момент, когда он увидит, насколько я сломана. Насколько уродлива. Насколько никчемна.

Но вместо того чтобы оттолкнуть меня, Данте обнимает меня крепче. Его глаза горят с интенсивностью, от которой у меня перехватывает дыхание. — Я, блядь, уничтожу их, — шипит он, слова вибрируют от едва сдерживаемой ярости.

— Нет... пожалуйста. Вот почему я не хотела тебе рассказывать. — Отчасти почему. Другая часть, большая, была страхом, что он увидит меня по-другому, будет относиться ко мне, как к хрупкой, будет относиться ко мне, как к жертве...

— Они не могут просто уйти от ответственности, Tesoro. — Голос Данте срывается на ласковом обращении. — Мысль о том, через что ты прошла... Как бы я хотел защитить тебя.