Я поворачиваюсь, чтобы встретить взгляд Данте, вглядываясь в эти изумрудные глаза в поисках пощады, которую, как я знаю, не найду. В тусклом свете спальни черты моего мужа окутаны тенью, но я вижу, как напряжены мышцы его челюсти.

— Скажи мне. — Его голос изменился — больше не мой нежный сабмиссив, а Дон Данте Фера, мужчина, от которого трепещут взрослые мужчины. Его тело становится жестким рядом со мной, мышцы сжимаются, как у хищника, готового напасть. Перемена в нем ощутима, электрическая.

— Данте, пожалуйста, пообещай мне. — Я ненавижу, как мой голос дрожит, как я звучу уязвимо.

— Я не могу. — Три простых слова, произнесенных с весом смертного приговора.

Тишина между нами кажется настолько густой, что ее можно резать ножом.

Я закрываю глаза, делая дрожащий вдох. Мое сердце колотится так сильно, что я гадаю, слышит ли он его. Этот момент кажется в сотню раз страшнее, чем противостояние русской мафии...

— Это были мои братья. — Слова, которые я так долго сдерживала, на вкус как пепел во рту. — Это было давно, — быстро добавляю я, будто это может искупить их грехи.

Кулаки Данте сжимаются рядом со мной, костяшки белеют на загорелой коже. Температура в комнате, кажется, падает на десять градусов, когда ярость исходит от него волнами. Я чувствую напряжение, вибрирующее через его тело там, где оно касается моего.

— Продолжай. — Слова произносятся сквозь стиснутые зубы.

Я откидываюсь на его грудь, нуждаясь в его тепле, даже боясь его реакции. Мои пальцы работают над тем, чтобы разжать его, переплетаясь с его пальцами. Его пульс бьется о мою ладонь, пока я говорю.

— Мне было девять. Им было почти семнадцать...

Воспоминание извивается, как змея. Сколько лет прошло с тех пор, как я говорила об этом? В последний раз меня назвали лгуньей. Сказали, что я ищу внимания. Обвинили меня в собственных мучениях. Даже сейчас, десятилетия спустя, их голоса эхом звучат в моей голове, насмешливые и жестокие.

— Мои родители были очень строгими... — Мой голос звучит отстраненно, глухо. — Вечно работали, вечно отсутствовали. Воспитывать детей дорого, знаешь, особенно когда третий появляется незапланированно. — Горький смех вырывается из меня. — Я. Ошибка. Финансовое бремя. Та, кто все разрушила.

Свободная рука Данте движется к моим волосам, нежно поглаживая. Нежность его прикосновения почти ломает меня.

Слеза скатывается по моей щеке. Я не пытаюсь ее вытереть.

— До меня все было идеально. По крайней мере, такую историю они все лелеют. Два золотоволосых близнеца, Марко и Филип. — Их имена звучат как яд на моем языке, и я чувствую, как Данте напрягается при их упоминании. — Они преуспевали во всем — учебе, спорте, жизни. Марко особенно... Боже, он мог продать лед эскимосу. Такой умный. Такой коварный. Всегда планировал, всегда на три шага впереди. А Филип... — Мой голос срывается. — Филип просто хотел быть похожим на брата. Всегда следовал, всегда пытался впечатлить. Вместе они были... они были монстрами в ангельских масках, притворяющимися образцовыми.

— Не такими уж образцовыми в реальности? — Вопрос Данте мягкий, ободряющий, но я слышу смертоносный подтекст, чувствую едва сдерживаемую ярость в том, как его пальцы слегка сжимаются в моих волосах.

— Ангелы на публике. Дьяволы дома. — Слова вылетают быстрее, как прорванная плотина. — Они мучили меня, когда родителей не было. Придумывали игры, где я всегда была жертвой. Стригли волосы, ломали игрушки, запирали в шкафах... А когда я плакала или сопротивлялась, они переворачивали все и газлайтили меня. Бедная проблемная Даника, говорили они. Не может контролировать свои эмоции. Выдумывает истории для внимания.

Дыхание Данте становится тяжелее, его грудь вздымается и опускается у моей спины в сдерживаемой ярости. — Твои родители не вмешивались?

— Они видели то, что хотели видеть. Двух идеальных сыновей и одну проблемную дочь. — Мой смех выходит резким, ломким. — Знаешь, как трудно поддерживать оценки, когда живешь в постоянном страхе перед собственной семьей? Когда братья воруют твои домашние задания или не дают спать всю ночь своими играми?

— Ты была просто ребенком, Даника...

— Я не помню времени, когда было иначе. Я всегда была их подопытной, их рабыней, их узницей, — в зависимости от того, какой фильм они смотрели на неделе. Наши родители не разрешали нам много телевизора; они были такими строгими. Но мальчики делали что хотели, когда родителей не было. Смотрели что хотели. А затем они всегда должны были разыгрывать любимые сцены со своей бедной маленькой сестрой в качестве звезды шоу.

— Расскажи мне, как ты получила эти шрамы, Tesoro. — Пальцы Данте прослеживают приподнятые линии на моей спине, и внезапно мне снова девять лет, я маленькая, напуганная и такая одинокая.