Эта мысль не обрушивается на меня как озарение. Она жила во мне уже какое-то время, прорастала в темноте, будто кто-то посеял её без моего ведома. Но сегодня, глядя, как Мия хохочет над очередной истерикой Мисс Пигги, я наконец могу назвать это своими словами.
Я влюбляюсь в неё. Будто падаю в омут с головой. И это не просто падение, а свободное падение. Я одержим ею: не могу дышать, не думая о ней, не могу спать, не тянусь к ней во сне, не могу представить будущее, в котором её нет. Я лечу вниз, и скорость только нарастает.
Она стала осью, вокруг которой теперь вращается весь мой мир. Это должно было бы пугать — и пугает, но я почему-то только принимаю это.
Впервые за долгие годы я чувствую себя человеком, а не продуктом. Впервые после смерти Эммы мне кажется, что у меня есть ради чего жить. По-настоящему жить.
— Чем-то могу помочь? — Мия говорит, даже не отрывая взгляда от экрана. — Ты сейчас просверлишь во мне дыру взглядом.
— Не могу удержаться. Ты красивее Мисс Пигги.
— Ну, это высокая похвала, — она чуть приподнимает голову и целует меня в челюсть. — Хотя Кермит, наверное, с тобой не согласится.
Я беру её за подбородок, разворачиваю к себе и целую по-настоящему. На губах — вкус сладкого вина, и во мне снова просыпается тот самый знакомый голод, будто я никогда не смогу насытиться, будто мне всегда будет мало…
И тут я кричу — острая боль пронзает череп, словно кто-то вогнал в него раскалённый штырь.
Боль обрушивается внезапно и жестоко — будто кто-то вонзает клинок в левый висок. Зрение плывёт, звуки искажаются, болтовня Маппетов превращается во что-то тягучее, зловещее. Пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, и где-то далеко-далеко, будто из другого мира, я слышу резкий вдох Мии.
— Нейт? Эй, что случилось?
Я не могу ответить, не могу собраться с мыслями. Есть только боль, а под ней, поднимаясь, словно из тёмной глубины, накатывает тьма — та, которую я будто должен узнавать, принимать как старого друга, но не принимаю. Уродливые мысли. Жестокие образы.
Я давлю их. Изо всех сил. Заставляю пальцы разжаться, выравниваю дыхание, насильно возвращаюсь в собственное тело.
— Нейт! — кричит Мия. Её ладони уже на моём лице, глаза расширены от тревоги. — Поговори со мной. Что происходит?
— Голова болит, — выдавливаю я, моргая, чтобы сфокусироваться на её лице. Боль уже стихает, оставляя после себя ту самую глухую пульсацию, к которой я, к несчастью, уже слишком привык. — Просто головная боль. Я в порядке.
— Ты не в порядке. Ты побелел как полотно.
— Да ерунда. Джулия сказала, это из-за стресса, из-за того, что улучшения дают нагрузку на мою…
— К чёрту то, что сказала Джулия! — её голос режет, как лезвие, заставляет меня выпрямиться. — Ты чуть не раздавил мне руку. Это не стресс.
Я опускаю взгляд. Её правая рука прижата к груди, костяшки покраснели — наверное, я сжал их, сам того не осознавая. Меня накрывает волной ужаса, ледяного, тошнотворного.
— Мия, прости меня, я не…
— Всё хорошо. Я в порядке, — говорит она, но смотрит на меня так, что мне становится не по себе — теперь в её взгляде есть настороженность, будто она вдруг увидела во мне что-то опасное. И я не вправе её винить.
Что, чёрт возьми, со мной не так?
— Давай, — говорит она, кладя руку мне на плечо. — Тебе нужно прилечь.
— Я в порядке…
— Ты не в порядке, и спорить со мной не будешь. — Она встаёт, тянет меня за собой. — Сейчас же в кровать. Приказ врача.
— Ты не врач.
— А ты не в порядке. Шевелись.
Я позволяю ей отвести меня в спальню — честно говоря, у меня просто нет сил сопротивляться. Головная боль утихла до тупой пульсации за глазами, но та тьма — те мысли — всё ещё здесь, таятся на краю сознания. Ждут.
Мия откидывает одеяло и практически укладывает меня на матрас. Я лежу, уставившись в потолок, пока она возится с жалюзи и настраивает термостат.
— Не нужно…
— Замолчи. — Она забирается рядом, прижимается ко мне всем телом, кладёт голову мне на грудь. — Расслабься и поспи. Я буду рядом.
Её рука ложится на моё сердце, и эта тяжесть — такая настоящая, такая осязаемая — становится моим якорем в мире, который вдруг накренился, будто готов сбросить меня вниз.
— Мне жаль, — снова говорю я. — За твою руку. За… всё.
— Я знаю. Спи, Нейт.
И я засыпаю.
Операционная — холодная.
Белые стены. Белый потолок. Белые халаты мелькают по краям зрения, словно призраки. Свет слишком яркий, прожигает даже сквозь закрытые веки. Пахнет антисептиком и чем-то металлическим. Возможно, кровью.
— Подготовка к финальной интеграции, — говорит кто-то. Женский голос. Знакомый.
Пытаюсь пошевелиться — не могу. Руки пристёгнуты, ноги обездвижены, что-то давит на виски, словно тиски. Электроды. Провода. Гул приборов нарастает, превращаясь в оглушительный вой.
— Нейронные паттерны стабилизируются.
— Теряем когезию в…