Жгучая боль от этих слов была сильнее любого яда, который когда-либо создавал Матиас.

— Как я мог забыть женщину, которая дала мне всё, чего меня прежде лишали? — хрипло произнёс я. — Она подарила мне любовь. Дом. Ощущение, что я наконец кому-то принадлежу. Я делил с ней всё — тело, сердце и душу.

Горло сжалось. Грудь пронзила боль.

Каждое воспоминание о ней — её смех, жар её кожи, дикость в её глазах — было высечено на стенах моего сердца, и стереть их было невозможно.

Горе нахлынуло внезапно — острое, неукротимое.

Из моей груди вырвался гортанный вой — дикий и нечеловеческий, от его силы задрожали стены.

Ожерелье с лунным камнем, висевшее на шее Алины, мерцало словно призрак, насмехаясь надо мной своей проклятой красотой. Мой взгляд приковало к нему, и в порыве ярости я схватил цепочку и рванул. Золото лопнуло с металлическим звоном, а камень раскололся в моём кулаке. Осколки и искорёженные звенья посыпались на пол, словно разбитые обещания.

Алина ахнула, вскинув руку к горлу.

— Зачем ты это сделал? Я любила это ожерелье!

На её нежной коже осталась тонкая красная полоса там, где лопнувшая цепочка впилась в шею.

— Потому что это ожерелье я подарил ей, — прорычал я сквозь стиснутые зубы. — Оно принадлежало ей. Женщине, чьё имя я больше никогда не произнесу.

Алина отшатнулась, и её лицо исказилось от отвращения, словно сама мысль о том, что она носила вещь, пропитанную памятью о моей мёртвой возлюбленной, привела её в ужас.

Я оседлал её, обхватив рукой за горло — не сжимая настолько, чтобы душить, но достаточно крепко, чтобы она ощутила угрозу, скрывавшуюся за моей яростью. Мой голос стал холодным и окончательным.

— Худшее, что ты можешь со мной сделать, Алина, — прорычал я, — это полюбить другого. Это единственная черта, которую тебе нельзя переступать. Если ты когда-нибудь раздвинешь ноги перед другим мужчиной, клянусь тебе, я убью тебя. Моя тёмная возлюбленная предала меня. Она была для меня всем. Всем.

В моём голосе кипела едва сдерживаемая ярость.

Алина с неожиданной, поразительной силой оттолкнула мою руку.

— Тогда почему, — прошипела она, — в самом начале всего этого ты позволял мне заводить любовников?

Я оскалил зубы, издав низкое, звериное рычание.

— Потому что пытался защитить последние осколки своего тёмного, разбитого сердца. Но больше этого не будет.

Я наклонился к ней, и мой голос завибрировал от угрозы.

— Пообещай мне. Поклянись. Никогда меня не предавай. Потому что если предашь, я позабочусь о том, чтобы ты не прожила достаточно долго, чтобы успеть об этом пожалеть.

— Не предам, — сказала она, глядя мне прямо в глаза, и в её голосе звучала торжественная серьёзность. — Никто никогда не примет меня так, как ты. С этим покончено. Теперь мы — будущее. Мы непобедимы.

Она замолчала, и её тёплое дыхание коснулось моей челюсти.

— Я рада, что ты убил моего отца, — сказала она. — Потому что если бы ты этого не сделал… это сделала бы я.

Её мягкие руки целенаправленно обхватили мой затвердевший член и направили его к её влажному входу. Она была готова принять меня — жаждала этого и ничуть не стыдилась.

Я одобрительно зарычал.

— Я всегда хотел лишь развратить этот мир, — прошептал я. — Заразить человечество. Свергнуть своего учителя. Своего господина. Но он предал меня. Отнял единственный свет, который у меня когда-либо был.

Мышцы задрожали, когда я навис над женщиной, которая теперь заняла то место, — над моим всем.

Но затем выражение её лица изменилось, став первобытным и мрачным. Ярость смешалась с похотью. Казалось, скажи я ещё хоть слово — и она перегрызёт мне горло.

Поэтому я замолчал.

Я впился в её губы яростным поцелуем, пожирая её дыхание, её сомнения, её непокорность.

А потом я трахал её — жёстко, безжалостно, словно сама война обрела плоть, — каждым толчком выжигая себя в её костях. Давая понять, что она моя. Только моя.

И если она когда-нибудь посмеет нарушить свою клятву —

Я уже сказал ей, что произойдёт.

И я, блядь, говорил абсолютно серьёзно.

ГЛАВА 16

АЛИНА

Вдалеке стрекотали сверчки и квакали лягушки, призывая пару или оплакивая детёнышей, затерявшихся во тьме. Сквозь приоткрытое окно проникал тихий хор рассвета — нежный, невинный, почти успокаивающий.

Он манил меня к покою.

Но этот покой лопнул словно мыльный пузырь под тяжестью истории, которую нарисовал Бальтазар, — о моём отце, о ней, о любви, слишком священной, чтобы произносить о ней вслух.

Под кожей тлела ярость.

Мужчина, которого описывал Бальтазар, казался мне не более чем самодовольным лицемером. Человеком, которому больше подошли бы ряса и проповеди, чем тьма и кровь. Извращённый треугольник между ним, Бальтазаром и призраком той женщины заставлял мой желудок гореть от кислоты.