Я хотела убить её дважды — один раз за то, что она вообще когда-то была в его объятиях, и второй — за ту тоску, которую оставила после себя.

А его? Его мне хотелось ударить за то, что он рассказал мне эту историю. Как он смеет выставлять передо мной напоказ такую сильную, бессмертную любовь, словно реликвию из лучшего прошлого? В его сердце не должно быть места ни для какой любви… кроме нашей.

— Мне следовало присоединиться к тебе, когда ты казнил моего отца, — прошипела я.

— Это была честь, которую я должен был забрать себе единолично, — невозмутимо ответил Бальтазар. — К тому же ты была всего лишь младенцем.

— Мою ненависть к нему затмевает только гордость оттого, что ты забрал и мою мать, — выплюнула я. — Во мне не осталось ни капли милосердия к тем, кто слишком добр.

Он приподнял бровь, ничего не ответив, но в его глазах блеснуло молчаливое одобрение.

Я оглядела комнату и почувствовала, как к горлу внезапно подступает отвращение — воздух вонял потом, сексом и опалёнными воспоминаниями. Выцветшие обои, скрипучий пол и удушающая жара — всё вызывало у меня тошноту.

Я сбросила одеяло и стремительно пересекла комнату, яростно хватая свою одежду. Схватила вещи Бальтазара со стула и швырнула их в него.

Он лениво вскинул руки, заслоняясь от них, а губы растянулись в ухмылке.

— Из-за чего ты так взбесилась? — спросил он с явной насмешкой в голосе.

— Из-за всего! — огрызнулась я, яростно натягивая нижнее бельё. — Мой отец был слащавым, самодовольным ублюдком-святошей…

Я боролась с тканью, и с каждым движением ярость внутри разгоралась всё сильнее.

— А твою бывшую любовницу… я хочу вызвать из ада и разорвать на части просто за то, что она существовала.

Бальтазар, наблюдая за мной с кровати, тихо замычал какую-то бессловесную мелодию. Этот звук действовал мне на нервы своей невыносимой невозмутимостью. Издевательской.

А затем без всякого предупреждения его голос стал низким и резким.

— Твой отец никогда тебя не хотел.

Я замерла на полудвижении.

— Что? — прошептала я, ошеломлённо моргая и глядя на него.

— Он не хотел иметь ничего общего с дочерью, — сказал Бальтазар, и его слова были словно лёд, треснувший под моими ногами. — Он сбежал, как только твоя мать родила. Исчез. Спрятался от ответственности. Когда она умоляла его вернуться, он вернулся лишь затем, чтобы сказать это вслух — он никогда тебя не хотел. Ни тогда. Никогда.

Воздух в моих лёгких словно превратился в хрупкое стекло. Пальцы задрожали, сжимая платье, а я не могла вымолвить ни слова.

— Ты в этом не виновата, — теперь уже тихо произнёс Бальтазар, и в его голосе странным образом смешались жестокость и утешение. — Его самого терзали демоны. Но он никогда не был готов стать отцом — особенно твоим отцом.

Я отвернулась, глаза жгло. Я не позволю слезам пролиться.

Боль в груди превратилась в ярость.

Я схватила ближайший предмет — фарфоровую фигурку со сколом, вероятно безделушку, подаренную какой-нибудь шлюхе влюблённым клиентом, — и швырнула через всю комнату. Она разбилась при ударе, и осколки фарфора разлетелись по полу, словно разбитые останки моего детства.

— Меня тошнит от этой комнаты! — закричала я, задыхаясь. — Ты меня слышишь? Меня тошнит от этой вони, жары, грязи! Я хочу домой!

Я натянула платье на плечи и принялась застёгивать крошечные пуговицы. Руки дрожали слишком сильно, и у меня ничего не получалось. В отчаянии я издала сдавленный крик и вскинула руки.

Бальтазар с раздражающей грацией поднялся с кровати и без всякой спешки оделся. Затем неспешно подошёл ко мне, как всегда невозмутимый, и нежно поцеловал в кончик носа.

А потом одну за другой начал застёгивать пуговицы на моём платье.

— Неважно, что твой отец думал или не думал о тебе, — пробормотал он. — Он был эгоистом. Всегда заботился прежде всего о собственных интересах.

Он поднял голову, встретился со мной взглядом и наклонился ближе — языком слизнув единственную слезу с моей щеки.

— Подумай… — Его голос был мягким, уговаривающим. — Если бы он тебя вырастил… Если бы любил так, как должен был… разве всё закончилось бы иначе? Разве ты была бы собой?

Я ненавидела, когда Бальтазар становился нежным. Его мягкость распутывала что-то глубоко внутри меня — заставляла чувствовать себя хрупкой, словно листок, цепляющийся за ветку за мгновение до того, как ветер сорвёт его.

Я презирала это чувство.

Поэтому я толкнула его.

Но он даже не дрогнул. Не разозлился.

Он рассмеялся.

А затем он молниеносно рванулся вперёд, заключил меня в объятия, и, прежде чем я успела воспротивиться, мы растворились в тенях. Комната, ярость, призраки и разбитый фарфор — всё исчезло.

Мы вновь появились в его доме, окутанном тьмой и тишиной.

И вот так я оставила все мысли о своём отце и о ней — той проклятой женщине — позади. Там, где им и было место. В пропахшей потом и сожалениями комнате шлюхи.