Я бережно держала артефакт в ладонях, и его вес ощущался куда тяжелее, чем могло весить одно лишь золото. Внутри вспыхнуло искушение — тёмное, эгоистичное, соблазнительное. Я могла спрятать его. Оставить себе. Он был моим. После всех этих лет, боли, потерь — он принадлежал мне.

Я провела большим пальцем по покрытой пылью рукояти, прослеживая стёршиеся надписи. Древние символы слабо мерцали в сумерках, словно помнили меня. Словно узнавали.

Позади меня Джек пошевелился и прочистил горло. Я чувствовала, как он возвышается у меня за плечом, терпеливо, но выжидающе. Я закрыла глаза, пытаясь заглушить желание солгать, спрятать кинжал и в одиночку хранить его тайны.

Но момент настал.

Я медленно повернулась, держа клинок обеими руками. Мой голос был едва слышным шёпотом.

— Я нашла его. Первый кинжал.

Джек шагнул вперёд, благоговение смягчило его обычно суровое лицо. Его пальцы коснулись клинка, и металл загудел под нашими прикосновениями, тёплый и живой. Символы вспыхнули ярче, реагируя не на него, а на нас. Между нами пронеслась волна — первобытная и неоспоримая.

Сила.

А затем желание.

Не его. Моё.

Воспоминание о Бальтазаре обрушилось на меня. Та же самая энергия — боль, безумие, одержимость — хлынула из кинжала и когтями впилась в моё сердце. Моё горе. Мой голод. Моя невыносимая тоска.

Я потянулась к Джеку.

Я поцеловала его.

Не как жена. Не как исследователь. А с голодом женщины, которая потеряла всё и только что нашла ключ, способный всё это вернуть. Я целовала его так, как когда-то целовала Бальтазара, — лихорадочно, дико, словно мир рухнет, если мы остановимся.

Мы упали на землю, а кинжал между нами пульсировал словно второе сердце.

Руки. Губы. Плоть. Мы двигались с отчаянной грацией, сплетаясь среди холодных камней в угасающем свете. Подо мной было тело Джека, но моя душа тянулась к другому — к тому, кто был темнее, к тому, кого больше не было рядом. Каждый толчок, каждый судорожный вдох становился эхом мужчины, который разрушил меня.

На мгновение мне показалось, что Бальтазар здесь, внутри меня, — использует плоть Джека как сосуд, возвращая себе то, что принадлежало ему.

И я позволила ему.

Когда мы наконец достигли кульминации, мир вокруг словно содрогнулся. Сила этого мгновения казалась космической, словно земля, воздух и само небо раскололись, чтобы стать свидетелями. Когда всё закончилось, мы лежали, переплетённые и тяжело дышащие, а кинжал покоился между нашими обнажёнными телами, всё ещё сияя в угасающем свете словно незакрытый глаз бога.

Джек шептал мне на ухо нежные слова, его ладонь скользила по моей влажной от пота коже.

— Это было прекрасно, — прошептал он. — Я никогда не видел тебя такой.

— Да, — ответила я, и слово с трудом вырвалось из сдавленного горла. — Эта часть меня очень долго была заперта внутри.

Я крепко зажмурилась. По щекам незаметно потекли слёзы. Грудь разрывала невыносимая пропасть между двумя мирами — одним, который я выбрала, и другим, который потеряла. Я отправилась искать кинжалы в одиночку, намереваясь проложить собственный путь без Бальтазара. И всё же… его имя по-прежнему эхом отдавалось в каждой пустоте внутри меня. Я всё ещё горела по нему. Не по Джеку. Никогда не по Джеку.

Джек поцеловал изгиб моей шеи и провёл языком вверх к челюсти.

— Давай выпустим этого зверя на свободу, — хрипло произнёс он. — Я хочу ещё.

Я почувствовала, как он снова твердеет у моего бедра — нетерпеливый, жаждущий. От его обычной сдержанности не осталось и следа. Но я не могла. Не снова. Не после того, как всего несколько мгновений назад выплеснула последние остатки своих иллюзий. Не тогда, когда каждый нерв во мне кричал о том, кто не был им.

— Обязательно, — мягко солгала я, проводя ладонью по его руке. — Только… не сейчас. Давай отнесём кинжал в лагерь. Нам нужно его изучить.

На его лице мелькнуло разочарование. Он отвернулся и скованно поднялся, молча приводя одежду в порядок. Когда он протянул мне руку, я замешкалась на одно мгновение дольше, чем следовало. И это тоже не осталось незамеченным.

Джек снова погружался в одно из своих настроений — эта мрачная, тяжёлая тишина окутывала всё вокруг. Она всегда душила всё, к чему прикасалась. Особенно меня.

— Разве ты не понимаешь, дорогой? — быстро заговорила я, заставляя себя излучать тот самый восторг, который, как я знала, ему был необходим. — Наши имена навсегда войдут в историю науки. Ты наконец докажешь всё, над чем так долго работал.

Но даже пока я говорила, мой оптимизм увядал под натиском странного, сворачивающегося кольцами ужаса. Он обвивал сердце словно питон, с каждым вдохом сжимаясь всё сильнее. Что-то изменилось, когда я прикоснулась к этому кинжалу. Я не могла ни назвать, ни увидеть этого, но чувствовала. Сдвиг в воздухе. Трещину в судьбе. Словно этот миг разорвал что-то, чему уже никогда не суждено было сомкнуться вновь.

Лицо Джека просияло — именно так, как я и надеялась.

— Ты правда так думаешь?