Я заставила себя отвести взгляд от ошмётков плоти, прилипших к его коже, и опустилась на колени, дрожа пальцами. Бутылка с ядом. Сейчас или никогда.

С колотящимся сердцем я просунула бутылку через отверстие для подачи еды в камеру.

Но когда я стала вытаскивать руки в перчатках обратно, одна зацепилась за край — и бутылка выскользнула.

Она разбилась.

Осколки разлетелись по каменному полу словно хрустальный дождь.

— Нет! — завизжала я, резко отдёргивая руки как раз в тот момент, когда вверх с шипением поднялся ядовитый пар, словно демон выдыхал свой последний вздох. Заслонка отверстия с тихим щелчком захлопнулась, наглухо запечатывая камеру, — но не ужас, скрутившийся у меня в животе.

Наступила тишина.

Тяжёлая. Абсолютная. Окончательная.

И я уже не могла понять, отчего так колотится сердце — от страха… или от мрачного, извращённого триумфа.

Не постигнет ли нас с Бальтазаром та же участь? Не сгниём ли мы, как те, кого запечатали в этой камере?

Я попятилась и со всей силы врезалась в него.

От ужаса у меня перехватило дыхание.

Его кожа, всё ещё наполовину превратившаяся в гниющую плоть и сухожилия, отслаивалась по краям. Из открытых язв извивались личинки словно черви из могильной земли, они осыпались на меня и поползли по шее, челюсти и щекам. Мой крик разорвал коридор, пока я в отчаянии царапала кожу, пытаясь избавиться от их омерзительных прикосновений.

Из камеры донеслись надрывные, хриплые крики Малика. Ядовитый пар крался словно призрак, стелясь по каменному помещению. Малик забился в жестоких судорогах, прижимая к себе Лейлу и раскачивая её безвольное тело в объятиях. Рыдания застревали у него в горле, заглушаемые ядом. На шее вздулись вены, пока последние крупицы жизни цеплялись за умирающее тело. Он выкрикивал её имя, молотил кулаками по полу, кашляя кровью, захлёбываясь яростью и горем.

Но я отвернулась.

Я больше не могла смотреть.

Не из-за ужаса, а потому, что ко мне вернулось желание.

Я снова жаждала тела Бальтазара — его гротескного облика, наполовину человека, наполовину чудовища. В его разложении было что-то такое, отчего я лишь сильнее пылала.

Я резко повернулась к нему, тяжело дыша.

— Видишь? — произнесла я, и мой голос сочился гордостью. — Я правильно сделала, что отправилась к Раулю. Ты должен меня благодарить. Мы совершили величайшее преступление. Теперь мы с тобой связаны — любовью, кровью и смертью.

Я вцепилась в его наполовину изодранный жилет, пальцы заскользили по разорванным мышцам и тёплой плоти, всё ещё остававшейся человеческой. Под моими прикосновениями натягивались окровавленные сухожилия.

Гниющий рот Бальтазара растянулся в ухмылке — вместе с ней половина губы отслоилась и сползла.

— Скажи мне, любимая, — прохрипел он влажным, надломленным голосом, — как ты убедила Косту отдать тебе яд? Этот человек требует плату за каждую изготовленную им каплю. И ни один Охотник за временем не отдаст яд бесплатно.

От воспоминания меня обдало жаром.

Цена, которую я заплатила.

Мои бёдра инстинктивно сжались, но сказать правду я не осмелилась. Не когда Бальтазар был таким. Не когда одного взгляда его кишащих личинками глаз было достаточно, чтобы разжечь его ярость.

Я заставила себя не замечать гниль — скользкие участки содранной плоти и смрад смерти, пропитавший его чудовищное тело. Левое плечо почти не пострадало, оставаясь гладким и мускулистым, как у того мужчины, которого я когда-то так жаждала. Я протянула к нему руку и провела пальцами по твёрдым мышцам, словно пыталась вспомнить, каково это — прикасаться к кому-то целому.

— Я сказала ему, что за мной охотится один злодей, — прошептала я хрипловатым голосом. — И что мы боимся за мою жизнь. Что ты мой защитник.

Единственный уцелевший глаз Бальтазара сузился. А может, просто дёрнулся — другое веко гротескно обвисло, свисая словно кусок рыхлой плоти над глазницей, из уголка которой сочилась жидкость. В тишине между нами слышалось, как личинки копошатся внутри его черепа.

— И ты сказала ему, кто этот плохой человек? — Его голос превратился в хрип, пропитанный подозрением.

Я покачала головой, и ложь легко сорвалась с языка.

— Нет. Он не спрашивал. Просто… очень хотел помочь.

Моя рука дрожала, пока я снимала с него остатки окровавленного жилета, ткань которого прилипла к промокшей рубашке. Под ней блестели от крови мышцы — где-то его собственной, где-то чужой.

— С чего бы ему так беспокоиться о твоей безопасности? — Его голос стал резче, а участок гнилой кожи на лбу приподнялся в притворном любопытстве. Из-под неё выползла извивающаяся личинка и с влажным шлепком упала на пол.

Я закрыла глаза, живот скрутило — но не от отвращения. Боже, помоги мне, я всё ещё чувствовала Рауля. Его руки, его рот, саму эту невыносимую целостность его тела. Рядом с ним я чувствовала себя живой, желанной… испорченной.

Но затем я посмотрела через плечо Бальтазара на камеру.