— Я сказал через тридцать минут, — прошипел он. — И через заднюю дверь.

— У меня нет часов, — сладко произнесла я, хлопая ресницами. — А после того, что было раньше, я пребывала в таком дурмане… что не совсем запомнила твои указания.

Я приторно улыбнулась. Пусть кривится сколько угодно — он трахал меня точно так же, как когда-то. Дико. Ненасытно.

— Алина, я… — начал он, но из глубины дома донёсся женский голос.

— Рауль? Ты не мог бы подойти сюда на минутку?

Он весь напрягся.

— Сейчас подойду, дорогая, — крикнул он через плечо. Затем с силой вытолкнул меня наружу и захлопнул за нами дверь. Его пальцы стиснули мою руку.

— Перестань меня хватать! — огрызнулась я, вырывая руку.

— Из-за тебя меня убьют, — прошипел он.

— Надо было думать об этом раньше, прежде чем засовывать в меня свой член в нескольких метрах от своего уютного семейного гнёздышка, — процедила я, оскалившись.

Он тихо зарычал и рывком распахнул дверь одной из хозяйственных построек. Внутри тянулись ряды полок, заставленных аккуратно подписанными банками, и стекло тускло поблёскивало словно драгоценные камни.

— Ничего не трогай, — рявкнул он, проходя мимо меня. — Большая часть этого убьёт тебя, даже если ты просто вздохнёшь рядом.

Я отдёрнула руку за мгновение до того, как она коснулась одной из банок.

Рауль подошёл к полке, взял тёмную бутылку и протёр её этикетку хлопковой тряпицей.

— Да, — пробормотал он. Его лицо помрачнело. — Вот эта.

Он протянул мне бутылку, но не выпустил её из рук.

— Откроешь её — и первой умрёшь сама. Держи запечатанной до тех пор, пока не будешь готова использовать.

Я нахмурилась.

— И как мне её использовать, не умерев?

Он несколько мгновений изучал меня.

— Ты собираешься поместить её внутрь камеры?

Я кивнула.

— Там есть щель или какое-нибудь отверстие, через которое её можно просунуть?

Я снова кивнула.

— Тогда надень перчатки. Просунь её внутрь. Не вдыхай. Не допускай попадания на кожу. Как только она окажется внутри, полностью запечатай камеру — и оставь перчатки там же. Пары сделают всё остальное. Быстро. Безболезненно. Окончательно.

По позвоночнику пробежала восхитительная дрожь.

Бальтазар будет в восторге. Стоит ему лишь убедиться, насколько действенен этот яд, и вся его ярость рассеется словно туман под лучами восходящего солнца.

Рауль передал мне бутылку, теперь тщательно завёрнутую в ткань. Его взгляд пылал — голодный и бесстыдный.

— Ещё разок трахнемся перед твоим уходом? — спросил он низким, порочным голосом.

Между бёдер запульсировал жар. Я осторожно поставила бутылку обратно на полку, стараясь не потревожить смертоносное содержимое.

— Только не здесь. В окружении ядов?

Он ухмыльнулся.

— У меня сзади есть кабинет. Там я храню свои рисунки.

Он провёл меня мимо рядов смертоносных смесей в полутёмную комнату. Без предисловий. Без притворства. Он с жестокой грацией вошёл в меня у стены, одной рукой зажав мне рот, чтобы заглушить крики. Всё было грубо, быстро, грязно и закончилось слишком скоро.

Кончив, он с невозмутимым видом убрал член обратно в брюки, а затем подошёл к столу, на котором были аккуратно разложены рисунки.

— Дорогу обратно найдёшь сама, — произнёс он, даже не взглянув на меня, и взял один из рисунков. — Не трогай ничего, кроме бутылки, которую я тебе дал. Последствия тебе не понравятся.

Я презрительно усмехнулась.

— Где я могу остановиться, пока не буду готова вернуться к Бальтазару?

Я говорила беззаботно, ничем не выдавая ни своей способности путешествовать во времени, ни того, где на самом деле моё место.

Губы Рауля растянулись в понимающей ухмылке.

— Значит ли это, что мне, возможно, ещё раз удастся отведать сладкого?

— Посмотрим, — ответила я, ненавидя себя за то, как легко рядом с ним рушилась моя решимость.

Рауль низко, довольно рассмеялся.

— Сразу за городом есть постоялый двор. Им управляет старуха, которая не суёт нос в чужие дела. Скажи, что тебя прислал я, — она возьмёт по справедливой цене. — Он помолчал и подмигнул. — И оставь дверь незапертой. Никогда не знаешь, кто может заглянуть в гости.

Мой взгляд опустился к его члену, который всё ещё шевелился под бриджами. Я покойница — вот кто я, раз вообще допускаю мысль снова с ним связаться. Но чем ещё мне было заниматься до следующего полнолуния? Я не могла рисковать и показываться в городе. Люди слишком многое помнили. Слишком мало говорили. И слишком плохо притворялись.

Так я и просидела взаперти в этой скромной комнатке почти месяц. Обстановка была простой, но уютной — односпальная кровать с толстым стёганым одеялом, небольшой письменный стол и несколько деревянных стульев вокруг низкого столика. На стене висела большая картина с изображением гор, а по ночам в маленьком очаге мерцал тёплый огонь. Это была сказочная тюрьма, тихая и оторванная от всего мира, — временный сон.