Я отказывалась верить, что в нём жила та же демоническая душа, что и в Бальтазаре. Нет. Он подарил мне утешение и силы. Все порождения тьмы, которых я встречала прежде, были жестокими и безжалостными. Особенно Бальтазар, в котором не было ни капли доброты. Бальтазар приносил только боль и страдания. А человек, пришедший ко мне, кем бы он ни был, утешал меня. Ни одно порождение тьмы не стало бы этого делать. Но то, как он исчез, как легко и стремительно двигался, вновь заставляло меня сомневаться и думать, что, возможно, он всё-таки принадлежал тьме.

Я надеялась, что скоро получу ответы.

— Оливия!

Звук моего имени вырвал меня из воспоминаний. Я подняла голову, щурясь на высокую траву, окружавшую меня.

— Оливия! — Голос прозвучал громче и настойчивее.

Я наклонила голову набок, разглядывая тускло-лиловые колоски прутьевидного проса.

— Оливия! — На этот раз моё имя прозвучало как крик.

Трава передо мной заколыхалась, и сквозь высокие стебли начала пробираться чья-то фигура.

Я не сводила с неё взгляда, пока бесформенный силуэт постепенно не обрёл знакомые очертания.

Почему Эмили бежит ко мне?

— Оливия, — запыхавшись, произнесла она, остановившись передо мной. — Тебе нельзя вот так уходить одной. Я так испугалась. Обернулась, чтобы что-то тебе сказать, а тебя уже нет.

Я смотрела на неё сквозь пелену собственного безумия, словно передо мной было неизвестное науке животное. Казалось, я наблюдала за миром через стекло, находясь где-то очень далеко. Я настолько отдалилась от собственного тела, что почти впала в кататонию12.

Эмили дёрнула меня за рукав.

— Оливия, перестань так на меня смотреть. Ты меня пугаешь! Пойдём.

Она потянула меня за собой, словно непослушного ребёнка.

Я послушно пошла следом, спотыкаясь так, будто мои ноги разучились ходить, хотя мы делали это каждый день.

Но рядом с Эмили меня неизменно накрывали воспоминания о боли и утрате. Её рука больше не приносила мне утешения по ночам. Бальтазар оставил на мне свой след. А ужас той битвы отнял у меня ребёнка.

Когда мы добрались до места привала, я опустилась на землю и наклонилась к небольшому ручью, который извивался среди пойменной равнины13, словно садовая змея. В воде на меня смотрела исхудавшая незнакомка с пустыми глазами, а её спутанные волосы свисали вокруг лица, будто потухшие угли.

Кто эта женщина, которая смотрит на меня?

Когда-то мои волосы сияли огнём. Я защищала слабых, двигалась легко, словно ветер, и всегда держала голову высоко.

Я покачала головой, и незнакомка повторила моё движение. Её уродливое отражение пошло рябью на холодной воде.

— Кто ты? — прошептала я. — Почему ты не можешь меня утешить? Потому что ты похожа на живой труп. Тебе нечем меня утешить.

Я тяжело вздохнула и поднялась, оглядываясь по сторонам.

Наш жалкий отряд расположился на земле и верхом на лошадях, устроив полуденный привал.

В мою сторону направлялся Марселиус. В руках он нёс что-то похожее на вяленое мясо.

Мой желудок болезненно сжался.

Он протянул мне полоску мяса.

— Вот. Тебе нужно поесть.

Я выхватила его у него из рук и принялась жадно грызть, словно изголодавшийся зверь. Последнее время я часто ела именно так. Все манеры, которыми я когда-то обладала, остались где-то позади — там, где на земле смешалась кровь Романа и моя.

Марселиус покосился на меня, затем отвёл взгляд.

— Нам нужен план.

— И что, по-твоему, мы должны планировать? — Я вытерла лицо тыльной стороной ладони.

— Мы всё ещё ищем дневник? Кинжалы Солнца и Луны? Или теперь сосредоточимся на поисках Джона Джеймса? Что для тебя сейчас важнее? — спросил Марселиус, болезненно поморщившись, встретившись со мной взглядом. Почти сразу он отвёл глаза.

— Нахуй Джона Джеймса. И тебя тоже нахуй. Искать что-либо уже бессмысленно. Бальтазар победил. Он может прийти за мной в любую минуту. Я готова умереть. Я хочу быть рядом с Романом и моим ребёнком. — Я снова провела рукой по губам. — И кроме того, я больше не хочу иметь ничего общего с воспоминаниями и записями той суки, которая меня родила.

Марселиус покачал головой.

Я доела последний кусок и уставилась на Марселиуса, словно голодная собака, надеясь, что у него найдётся ещё.

— Это всё, — сказал он, будто прочитав мои мысли. — Нам придётся экономить еду, пока не добудем что-нибудь ещё. Эти ебаные кайова забрали все наши запасы.

Он смачно сплюнул густую мокроту возле своих мокасин и скрестил руки на груди.

Я посмотрела на вязкий плевок, затем перевела взгляд на извилистый ручей, сбегавший с предгорий и петлявший так же бесцельно, как и моя жизнь.

— Мы не можем сдаться, Оливия. Подумай обо всех невинных людях, которым угрожает Бальтазар.

— Вот ты этим и занимайся. Я не стану тебе мешать. — Я небрежно махнула рукой.

— Блядь, Оливия! Когда ты уже придёшь в себя? Я тоже пережил потерю. И выжил.

Я резко повернулась к нему, охваченная яростью.

— Ты превратился в ублюдка, Марселиус. Ты позволил тьме боли и утраты поглотить себя. Ты пытался уничтожить Романа и убить меня. Так что не строй из себя святого, ладно?