— Даже не потрудившись объяснить почему! — Глаза у меня горят. — Существовать. Все, что ты сказал, — это существовать. Ты помнишь это?

Он морщится.

— И до этого, — продолжаю я, — ты клялся в лесу, что будешь прятать меня от богов, просто чтобы досадить им. Ты и в этом солгал! — Подгоняемая разочарованием, я задираю рукав, обнажая мою мучительно красивую метку Вороны с детально проработанными перьями и блестящим клювом. — Похоже, ты даже удобно опустил ту часть о моем участии в каком-то пророчестве о конце света. О, и тот факт, что драконы вернулись из загробной жизни с королем, который выбрал меня своей пламенной половинкой. Ты не имел права скрывать все это от меня, Августин!

— Это было для твоего же блага. — Баритон Августина превращается во что-то тихое и кроткое — редкость. Он аккуратно опускает мой рукав обратно, скрывая метку Вороны, и его глаза загораются так, будто он готов поджечь всю вселенную. — Я уберег тебя от глаз моей сестры, поместив тебя на виду, — говорит он, наконец стирая слезу с моего глаза. — Она не ходит на парады для развлечения. Она отправилась в Виндспайр в тот день, чтобы найти тебя. И она бы преуспела, если бы я не вмешался.

Я думаю о королеве, стоящей на платформе в день нашей встречи, и мое дыхание перехватывает в горле. Она была там, чтобы найти меня?

— Ты не можешь защитить меня от этого, и ты это знаешь, — шепчу я, мой голос срывается.

— Я, черт возьми, могу попытаться.

Я произношу один слог прямо между его глаз.

— Почему?

— Потому что ты мой Тенецвет, Ворона. Ты — наркотик, который мне нужен, чтобы выжить.

Я думаю об описании Тенецвета мастером Флинтом и морщу нос.

— Я не думаю, что Тенецвет предназначен для…

— Ты гипнотизируешь меня, — продолжает он. Одним плавным движением он хватает меня за запястья и прижимает мое тело к своему. Я подчиняюсь силе его груди и теплу, исходящему от его кожи. Он ощущается как безопасная гавань с его руками, обнимающими меня, независимо от того, насколько сильно я, блядь, ненавижу его.

Подожди. Я ненавижу его. Я, блядь, презираю его. Так почему же его тело, прижатое к моему, ощущается таким мучительно знакомым?

— Без тебя мир становится серым, — продолжает он, прижимаясь губами к моему уху. — Ты могла бы быть бутылкой яда, и я бы все равно выпил тебя, чтобы кайфануть, только чтобы почувствовать вкус тебя на своих губах. Это был бы прекрасный способ умереть.

— Не говори глупостей, — шепчу я, мое тело напрягается.

Но его голос только понижается до низкого ворчания, проникающего до самой моей глубины.

— Я тоже не верю в пророчества, знаешь, — говорит он, сильной рукой беря меня за подбородок и направляя мой взгляд на себя. — Однако независимо от того, что мы оба чувствуем в данный момент, это пророчество сделало тебя пешкой в божественной шахматной партии, которую каждый хочет заполучить. С того момента, как мы встретились, я знал, что сдвину Небеса и Ад, чтобы защитить тебя от этого.

Мое сердце разворачивается в катастрофические ленты, когда он свободной рукой распахивает ближайшую дверь, обнажая внутри крошечной молельни слоновую кость статуи. Не больше шкафа, комната заливает статую маслянистым свечением, оживляя ее пустые глаза завитками ладана и дыма.

— Ты просила меня починить ее для тебя. Так что я починил, — говорит он, опуская руки и делая шаг назад.

Я смотрю на мрачную статую — на все ее идеальные края и изгибы, молча отмечая, что после ее разрушения не осталось даже трещины. Она безупречна. Я касаюсь ее щек, ее скул, ее глаз. Я сделала это, Солара. Я нашла сумасшедшую старую каргу, как ты и велела.

Я смотрю на него, мои глаза на этот раз наполнены чем-то иным, кроме гнева.

— Ты предупреждал меня, что призыв ее приведет к концу света, — вспоминаю я. — Но ты все равно починил ее для меня?

— Да, — отвечает он с утешением.

— Спасибо, — шепчу я.

Он кивает. Некоторые утверждают, что у богов нет сердцебиения. Но я клянусь, я чувствую биение его пульса, поднимающееся навстречу моим рукам, когда я снова делаю шаг к нему. Он замирает, когда я касаюсь кончиками пальцев его грудины, и сглатывает, когда я провожу пальцем по его затылку. Я продолжаю тянуться, простираться, вынуждая его встретить меня на полпути, пока мои губы не шепчут против его, и я говорю:

— Скажи мне, Сновидец… почему все в тебе кажется таким чертовски знакомым? Словно я заперта в воспоминании о другом времени и месте? — Мое следующее прикосновение заставляет его выдохнуть, кажется, отвлеченного его прохладой и, возможно, мыслью о том, куда она может отправиться дальше. Для человека, лишенного цвета, каким-то образом он сохраняет проблеск света. Он в изгибе его улыбки и душе за его глазами, полными жизни — почти как будто он закупоривает внутри ядерную энергию.