— Ты всего лишь ожидаешь, что я буду существовать? Правда?

Поэтому я заперта в стенах этого замка с твоей сумасшедшей семьей?

Он испытующе смотрит на меня.

— Да, — быстро заключает он. — Это мое самое заветное желание.

— Ха! С каких это пор ты делал что-то по доброте душевной? — гремит Разиэль, и его мощь оставляет отпечаток в тишине комнаты, пока он указывает своим мясистым пальцем в сторону Августина. — Ты что-то замышляешь, Сновидец. Я хорошо знаю эту дьявольскую усмешку. Ты нашел лекарство от проклятия, угрожающего нашему существованию? И если да, то почему не поделишься с нами?

Из раздутых ноздрей королевы буквально валит пар, что неудивительно, учитывая, что она молчала неловко долгое время. Я представляю, что ей не нравится терять свое место в центре внимания или чувствовать себя такой неуправляемой. Она вскакивает со стула, словно одержимая, вонзая взгляд в Августина. Затем она говорит:

— Как смеешь ты говорить смертной, что она не обязана следовать закону, который я установила! Ты лучше всех знаешь, что все в природе должно иметь баланс. Поэтому наша мать и наложила проклятие, чтобы защитить нас от врайтов в обмен на готовность смертных влюбляться!

— Думаешь, так все и было? — вмешивается Разиэль между зубочисткой и усмешкой, разрушая эмоциональный момент взрывом громкого смеха. — Наша дорогая мать наложила Проклятие Любви, чтобы наказать нас за резню драконов. Разве это не очевидно?

Армона поворачивается к нему, рыча, как бешеная собака. Все ее мягкие черты застывают льдом, когда губы оттягиваются назад, обнажая ряд острых жемчужно-белых зубов.

— Скажи мне, Разиэль, что ты знаешь о Проклятии Любви?

Разиэль макает кусок стейка в подливку и игнорирует ее.

— Ничего. — Армона сама отвечает на свой вопрос. — Ты ничего не знаешь, кроме того, как пронзать врагов и есть их почки сырыми, ты некультурная свинья! Я должна вырвать твой позвоночник, как у куклы-марионетки, и заставить твой скелет танцевать за это маленькое замечание. Возможно, это послужит примером для других, кто открыто бросил мне вызов.

Разиэль бросает кусок стейка, встает и обнажает клинок, который поет, как предупреждение, навстречу игольчато-тонкому мечу, который Армона обнажает в ответ.

— Довольно, — тихо говорит Августин. Он не обнажает оружие, но его одного внушительного присутствия достаточно, чтобы заставить их обоих замереть.

Армона вкладывает меч в ножны и указывает на него.

— Мое слово — закон, Брат, и должны быть последствия за его нарушение. Внемли моему предупреждению. Когда Проклятие Любви придет за твоей душой и утащит тебя в Чистилище за нарушение его ограничений, а оно придет, я позабочусь, чтобы твоя смертная отправилась с тобой. — Она указывает в мою сторону и проводит пальцем по горлу в предупреждении.

Чистилище с Августином навечно?

Я лучше предпочту вечные муки в Аду.

— Ты не допускала мысли, что проклятие не настоящее, Сестра? — спрашивает Августин, отталкиваясь от спинки стула. — Подумай, — говорит он, обнажая свой заржавленный кинжал и рассматривая его в тусклом свете свечей. — За что наша мать наиболее известна? За то, что сеет хаос. Так ведь? — Он обходит вокруг стола, и все взгляды устремлены на него. — Было бы действительно так невероятно представить, что она солгала о Проклятии Любви, чтобы вызвать именно это?

Армона визжит, как врайт, и несется к нему, ее стремительные движения заставляют всех слуг в панике бежать по коридору.

— Не пытайся обмануть меня, Сновидец, — говорит она, останавливаясь, чтобы схватить меня за волосы. Боги прокляты, я не знаю, как оказалась в центре их спора, но мне не нравится все это. Августин перестает двигаться и застывает, словно одно неверное движение его сестры, одна царапина на моей коже заставит его перевернуть весь стол… или сжечь весь мир дотла, судя по выражению его лица.

Он выглядит по-настоящему устрашающе.

Армона проводит острым пальцем по моей щеке, другой рукой глубже запутываясь в моих волосах и дергая. Ой. Как же больно.

— Я знаю, что проклятие реально, — тихо говорит она, словно дразнит его. — Я чувствую его магию в костях и в самой сердцевине моего мозга. — Ее яростное шипение заставляет оставшиеся свечи погаснуть, погружая нас в полную тьму.

Августин погружается в эту тьму, как врайт, словно он принадлежит ей.

— Отойди от моей смертной, — рычит он, его голос глубже и мощнее, чем я когда-либо слышала. — Ты помнишь наш договор.

— Твоей смертной? — хриплю я.

После долгого мгновения невыносимой тишины королева разжимает хватку на моих волосах. Затем она щелкает пальцами, одним махом зажигая все канделябры.

— Я думаю, нам стоит устроить бал, — говорит она, и в ее голосе появляется неожиданно веселая нотка. Я потираю макушку, где волосы были натянуты, и хмурюсь в ее сторону.

— Ты в порядке? — одними губами спрашивает Белла. Даже Максин выглядит в ужасе от этой сцены.

Я киваю.