— Он это заслужил, — замечаю я, вспоминая, как стащила кинжал Августина с запекшейся кровью прошлой ночью, когда он уже провалился в сон. Признаться, я до сих пор чувствую себя вполне достигшей цели, учитывая, что он сегодня утром даже не заметил пропажи.

— Он всего лишь пытается тебе помочь. — Солара тычет пальцем мне в щеку, и от этого на коже остается ледяной отпечаток. — А теперь возвращайся к большому мужчине и извинись за то, что вела себя как стерва.

— Вот еще, — говорю я, используя кинжал, чтобы рассечь еще одну толстую лиану на своем пути. — Если я вернусь к нему сейчас, он будет весь день издеваться над моей непригодностью к пиратству, а я не вынесу этой мысли. К тому же, пират никогда не признается в воровстве, не так ли? — Я вырываюсь из последнего сорняка и иду по грязной тропинке, уводящей меня глубже в лес, оставляя Солару позади.

— Ты можешь стать пиратом позже, когда будешь в безопасности! — кричит Солара. — Но сейчас ты не выберешься из этого леса живой без него. Более того, совершенно очевидно, что ты уже заблудилась.

— Я не заблудилась, — фыркаю я, прекрасно понимая, что я совершенно потерялась. — Он ничего не рассказывает мне о себе и о том, куда мы направляемся. Тебя это не кажется странным? — спрашиваю я через плечо, вскрикивая, когда острая ветка царапает мою щеку, пуская кровь. Благодарю всех богов, что никто не видит, как жидкость стекает по моему подбородку богатыми серебряными струйками, иначе они бы заковали меня в цепи и потащили к богам за то, что я чудовище.

Солара спешит догнать меня, вставая прямо на моем пути. От ее движения я прохожу сквозь нее, словно ударившись о ледяную стену из ледяной крупы или о прихваченное морозом облако с зубами. Черт. Это было странно.

— Мне нужно, чтобы ты выслушала меня, Шей, — умоляет она. — Это важно. Ты должна развернуться и найти Августина.

Я проглатываю слюну с примесью крови и киваю, чувствуя себя в бреду, чуть не прокусив кончик языка. Нельзя просто пройти сквозь призрак сестры и уйти, чувствуя себя… нормально.

— Старую женщину зовут Мать Хаоса, — говорит Солара, проявляя куда больше терпения ко мне, чем я, вероятно, заслуживаю. — Она явилась ко мне во сне, поклявшись, что если ты освободишь ее, она воссоединит нас во вселенной. Но ничего из этого не будет возможно, если ты умрешь в этом лесу.

Я обдумываю ее слова.

— Освободить ее от чего, точно?

— Она не объяснила, — с сожалением признает Солара, бросая на меня косой взгляд. — Все, что она сказала, — что за тобой придет коренастый мужчина и приведет тебя прямо к ней.

Мои губы кривятся от презрения.

— Ты слышала это?

Солара таращится на меня.

— Конечно, я слышала это из первых уст. Во сне. Ты вообще когда-нибудь слушаешь, что я говорю?

— Нет, — говорю я ей чистосердечно. — Я спрашивала, слышала ли ты это. — Я протягиваю руку, призывая ее замолчать, когда что-то шуршит в листве рядом.

Сначала появляются два желтых глаза, затем массивное черное тело. Существо крадется ко мне, и я внезапно оказываюсь лицом к лицу со смертью, а также с еще более худшим признанием: я ошиблась. Волки, о которых предупреждал меня Августин, вовсе не волки. Это демоны из Ада, облаченные в гладкий черный мех, с зубами такими острыми, что они могут пронзить кость быстрее, чем ветер рассеивает смог. Я прижимаю к груди свой совершенно бесполезный кинжал, как вдруг появляется еще один зверь, за ним третий, и вскоре меня окружает целая стая, каждый из которых выглядит голоднее и грознее предыдущего.

Боль пронзает мою грудь и скручивается, ощущаясь как раскаленный добела нож, вонзающийся в сердце. Все это время я думала, что Августин — самое опасное существо в этом лесу, но я ошибалась. Так ошибалась. Мои руки трясутся, как крылья испуганной птицы, заставляя украденный кинжал выпасть из моей руки. Но я не делаю попыток поднять его. Я вообще не смею двигаться.

Нет смысла пытаться с ними сражаться. У меня не было бы шансов против одного, не говоря уже о всех двенадцати. Мой желудок скручивает в назойливый узел, который я не могу распутать, как бы ни извивалась, пока суровая реальность разрывает меня изнутри.

Вот как закончится моя жизнь. Это значит, что все мое детство, проведенное за стенами этой теневой обители — места, которое больше походило на тюремный срок, чем на приют, — только для того, чтобы в восемнадцать лет оказаться на улице и выживать в одиночку, все было напрасно. Не говоря уже о семи годах, потраченных на мужчину, которого я так отчаянно хотела любить, только чтобы быть выброшенной, как только между нами все стало серьезно. Дело в том, что у меня никогда не было шанса стать чем-то стоящим. Я была и всегда останусь такой же незначительной, как облупившаяся краска на стене. Никто не будет скучать по мне, кроме моей сестры, которая, вероятно, вообще не существует.