Я открываю рот, чтобы возразить, и тут же захлопываю его обратно. Честно говоря, я почти ожидала, что буду с ним спорить. Но это? Это гораздо хуже. Потому что теперь я вынуждена представлять этого здоровенного мужчину, спящего на холодной, твердой земле, после того как он пожертвовал костром и собственным спальным мешком, чтобы я могла согреться. Или еще хуже: его обезглавливают за то, что он не подчинился брачному указу, и все потому, что я отказываюсь падать в обморок в ответ на его рыцарство. Что-то в моем сердце сжимается от этой мысли. Это грызущее ощущение, очень похожее на… чувство вины.

— А ты? Где будешь спать ты? — спрашиваю я неохотно.

— Я буду в порядке, — говорит он. — Я привык спать на листьях под звездами. А ты… — Его взгляд скользит по моему дрожащему, непокорному телу. — Тебе нужен сон. Сейчас. — Он кивает в сторону спального мешка, и по поляне разносится тревожный вой.

— Ну, это не звучит обнадеживающе… — бормочу я, и жуткий звук разбивает тишину, в которой бьется мое хрупкое сердце. — Что, если здесь спать небезопасно?

Глаза Августина вспыхивают чем-то свирепым.

— Я защищу тебя, — говорит он. И по какой-то нелогичной причине я ему верю.

Глава 6

На мне платье, сшитое из лепестков гортензии, я стою во дворе, увитом белыми глициниями, которые вьются по плющевым шпалерам. Передо мной простирается церемониальная дорожка, усыпанная жемчугом и цветами гардении, вся в прохладной тени развевающегося балдахина. Есть что-то такое в этой грации и красоте в таком месте, и в том, как их может испортить одна-единственная плесень, растущая бесконтрольно внутри.

В данном случае плесень прорастает из жениха, стоящего у алтаря, чья отступающая линия волос уступает место лысине, усыпанной волосатыми родинками. Швы его костюма и галстука отчаянно цепляются за его округлый живот, в карманах которого припрятаны различные сорта сыра и раздавленные оливки. Выглядит так, будто от него разит кислым молоком и гнилыми яблочными семечками. И все же по какой-то причине у него на голове корона. Но это не может быть правдой, если только он не пра-пра-прадед короля, а эта корона — символ его долголетия.

Но если он стоит там, а я стою здесь, это значит…

Он жених, а я невеста.

Должно быть, это лихорадочный сон. Иначе быть не может. Потому что если бы это было реальностью, кто-нибудь из гостей, сидящих передо мной, непременно протестовал бы против столь вопиющей разницы в возрасте. Так ведь?

В углу начинает играть струнный квартет, исполняя свадебный марш, привлекая внимание прихожан ко мне — невесте в конце прохода. Я сжимаю букет роз так крепко, что один из шипов впивается в мою ладонь, заставляя меня поморщиться от боли. Слуги прекращают обслуживать гостей, чтобы уставиться на меня, словно надеясь, что я уроню немного своей удачи вдоль дорожки, чтобы они могли зачерпнуть ее в ладони. Мало ли они знают, что моя удача на самом деле пропитана ядом.

Я не хочу этого.

Я совсем этого не хочу.

Я делаю два шага по проходу и останавливаюсь, сердцебиение пульсирует в ушах. Это не просто сон, это извращенный кошмар. Тот, где хранители склепов воруют короны и заставляют молодых женщин выходить за них замуж, нанимая аудиторию зрителей, готовых подыграть.

— Здесь все неправильно… — шепчу я себе под нос, когда чья-то рука мягко подталкивает меня вперед. Эта рука принадлежит женщине в серых одеждах с диадемой на капюшоне плаща.

— Ради Скалдратии, — говорит она. — Ради твоего народа. Ты должна.

Я облизываю потрескавшиеся губы, отталкиваю жрицу, расталкиваю шаферов и бегу в противоположном направлении, прочь от прохода. Прихожане ревут от негодования, возмущенные тем, что я посмела отвергнуть союз с этим сморщенным мешком с яйцами, который обосновался у алтаря, и, что еще важнее, с красивой короной на его блестящей лысине.

Когда я прорываюсь сквозь развевающиеся занавеси, чья-то рука хватает шлейф моего платья. Пальцы вцепляются в мои руки, пытаясь схватить меня. Я вырываюсь из их ледяной хватки, затем бегу вниз по склону так быстро, как только могу, мой взгляд прикован к бурлящему речному берегу, окруженному извилистыми терниями и скалистыми обрывами.

Я срываю с себя стеклянные туфли и бегу быстрее, затем срываю фату. Я бегу, пока пятки не начинают кровоточить о колючие сорняки и острые камни. Они впиваются в мою кожу, словно кричат, чтобы я замедлилась. Но я не слушаю. Пока не врезаюсь лицом в стену из стали. Прямо в грудь мужчины, который обхватывает меня руками для защиты. Мужчины, который смотрит на меня так, будто я каким-то образом принадлежу ему. Запах мужчины, который проводит слишком много времени в лесу среди сосновых иголок и углей. Лицо мужчины, который выглядит так, будто никогда не хочет потерять меня снова. Мужчины, которого я узнаю…

Августин.

Я просыпаюсь от рыбы, плавающей у моего лица.