— Не мог бы ты съездить в город? Если «Pat’s Blues and Burgers» ещё на месте, прихвати для нас всех те самые сэндвичи с расплавленным сыром.

— Сделаю всё, что смогу, — он прикладывает пальцы ко лбу, отсалютовав.

— Сэндвичи с сыром? — переспрашивает Мия.

— Надеюсь, ты взяла с собой таблетки от лактозы.

ГЛАВА 26

АВАНГАРД

Дэнни возвращается с едой как раз в тот момент, когда свет из золотого становится янтарным.

— «Pat’s» всё ещё на месте, — говорит он, стоя у подножия лестницы на сеновал, с промасленным бумажным пакетом в руке. — Тот же владелец, тот же рецепт. Хозяйка, кстати, вспомнила твоего отца. Велела передать, что сожалеет о твоей утрате.

От этих слов внутри что-то вздрагивает, но уже не жжёт так, как могло бы ещё утром. Что-то сдвинулось. Стало легче.

— Спасибо, Дэнни.

Я легко спрыгиваю вниз и забираю у него пакет, а потом взмываю обратно на сеновал. Иногда от этого себя чувствуешь чуть ли не мошенником.

Он качает головой и бормочет:

— Выпендрёжник. Ладно, я буду в машине, если понадоблюсь.

— Ты не поешь с нами? — спрашивает Мия.

— У меня своё, — он хлопает себя по карману куртки. — Да и трое — это уже толпа.

Он подмигивает ей, явно довольный собой, и исчезает из сарая раньше, чем я успеваю в него чем-нибудь швырнуть.

— Мне он нравится, — говорит Мия и уже тянется к пакету.

— Дэнни всем нравится. Это даже раздражает.

Сэндвичи такие, какими я их помню: толстые говяжьи котлеты, утопающие в карамелизированном луке и расплавленном сыре, зажатые между ломтями ржаного хлеба, поджаренного до той самой корочки, которая хрустит при первом укусе.

Мия издаёт тихий стон, едва откусив, и этот звук бьёт прямо под дых.

«Спокойно. Дай женщине поесть».

— О боже, — бормочет она с набитым ртом. — Стоило проглотить таблетку от лактозы всухомятку, потому что этот сыр — просто преступление против здравого смысла.

— Я же говорил.

— Ничего ты не говорил. Ты сказал «сэндвичи». Ты не говорил, что это религиозный опыт, меняющий жизнь. Боже, ну почему у тебя всегда вся самая лучшая еда? Столько молочных продуктов — ты будто нарочно хочешь меня добить.

Я смеюсь и не могу оторвать от неё глаз. Смотрю, как она ест. Как её губы смыкаются вокруг сэндвича, как поблёскивает жир на пальцах, как она тихонько вздыхает от удовольствия с каждым новым куском. Она поглощает еду так же, как, кажется, поглощает саму жизнь, — жадно, искренне, без остатка. И это пьянит. Даже вдохновляет.

А сейчас, когда угасающее солнце пробивается сквозь щели в стенах сарая и подсвечивает пряди её волос, превращая их в золотые нити, я вдруг понимаю, как правильно она здесь смотрится. В моём сарае. Среди воспоминаний моего детства. В том самом месте, куда я никогда не думал никого привести — да и сам не думал сюда возвращаться.

Она ловит мой взгляд.

— Что? У меня соус на лице?

— Нет. Ничего, — я откусываю свой сэндвич, но почти не чувствую вкуса. — Просто думаю.

— О сыре?

О том, как хочется стереть этот жирный блеск с её пальцев губами. О том, как она выглядит в этом свете. О том, что если я в ближайшее время не дотронусь до неё, то, наверное, просто сойду с ума.

— Вроде того, — я делаю паузу. — Просто рад, что ты здесь.

Её лицо смягчается. Она откладывает сэндвич, вытирает руки о салфетку, которую положил Дэнни, и придвигается ближе на тюке сена — так близко, что я чувствую её запах поверх всех этих ароматов жареного мяса и лука. Этот её собственный, чистый, тёплый запах, который успел стать для меня самым любимым в мире.

— Я тоже рада, что здесь, — тихо говорит она.

Свет продолжает меняться — из янтарного становится бронзовым, тени на полу сеновала вытягиваются. Сквозь щели в стенах видно, как солнце касается гор, раскрашивая небо полосами оранжевого и алого. У нас, наверное, есть ещё час, прежде чем здесь станет слишком холодно — по крайней мере, слишком холодно для неё.

Часа вполне достаточно.

Она тянется, чтобы убрать прядь волос с моего лба, а я перехватываю её запястье. Осторожно. Держу, чувствуя, как под моими пальцами трепещет её пульс.

— Мия.

— Да?

У меня нет слов для того, что я сейчас чувствую. Та нежность, что была в нашем разговоре раньше, никуда не делась, но под ней шевелится что-то другое — более тёмное, голодное. Вся эта уязвимость, все раны, которые я ей показал, — они будто взломали во мне какую-то преграду, и теперь мне нужно чувствовать её. Нужно притянуть к себе. Нужно напомнить себе, что хоть это — настоящее.

— Я хочу тебя, — просто говорю я, но это чистая правда.

Она изучает мое лицо, с трудом сглатывая.

— Так я же здесь.

— Нет, — притягиваю ее ближе, пока она не оказывается почти у меня на коленях. — Я хочу тебя всю. Способами, которые могут… напугать тебя.

Её, кажется, это нисколько не смущает. Зрачки расширяются, губы чуть приоткрываются.