Посмотрите, кто финансирует обе стороны. Посмотрите на оборонные бюджеты, которые принимают единогласно. На контракты с технологическими компаниями, которые переживают любую администрацию. Демократы не придут нас спасать. Республиканцы никогда и не притворялись, что придут. Это уже не борьба левых против правых. Это — верхи против низов. А мы очень, очень далеко от вершин. Но вот о чём они не хотят, чтобы вы помнили: они уже пробовали это раньше. Пробовали в Багдаде и Кабуле, в Сане и Могадишо. У них были пушки, бомбы, спутники и бесконечные деньги — и это не сработало. Нельзя вечно оккупировать людей. Нельзя добиться легитимности с помощью слежки.

Так что да, это здесь. И да, это ужасно. Но мы сделаем то, что люди всегда делали, когда правительство их подводило. Мы построим что-то новое. Не внутри этих сломанных систем — за их пределами.

Сети взаимопомощи. Общественная защита. Настоящая солидарность, которая не зависит от того, кто сидит в Белом доме.

Они пытаются превратить распад в контроль. Пусть. Потому что, когда институты рухнут — а они рухнут, — у нас уже будет своё.

Я впервые услышал эту речь, когда был на службе. Солдат, ставший солдатом просто потому, что не знал, что ещё делать. Чувство вины за то, что я был там, пока Америка рассыпалась на части, за то, что именно моя сестра стояла в авангарде этого движения… эта вина до сих пор со мной.

Вина поверх вины поверх вины.

Но я не говорю этого Мие — сегодня я и так выложил ей слишком много.

— Отец умер через полгода после Эммы, — снова нахожу я голос. — Инфаркт. Сказали — естественные причины. Но я думаю, он просто… перестал. Перестал пытаться жить в мире, где её больше нет. — Я делаю паузу. — Я и сам почти перестал. Наверное, и перестал бы, если бы меня не нашла Джулия.

Мия чуть напрягается при этом имени. Я её не виню.

— Она пришла на похороны отца. Сказала, что давно за мной наблюдала. Изучала моё военное досье, психологические оценки, мой «потенциал». Обещала дать мне цель — способ сделать так, чтобы то, что случилось с Эммой, никогда больше ни с кем не повторилось, — я выдавливаю горький смешок. — Я тогда был так разбит, что поверил ей. Согласился бы на что угодно, лишь бы эта боль хоть немного утихла. И пусть я знал, что «Глобал Динамикс» — ужасная компания, это ведь не армия и не правительство США… по крайней мере, мне хотелось в это верить. Мне отчаянно хотелось оказаться подальше от тех самых людей, которые убили мою сестру за то, что она просто говорила правду.

— Что они с тобой сделали? — спрашивает она. — Какая была процедура?

Я боялся этого вопроса. И даже удивляюсь, что она так долго его не задавала — особенно учитывая, что это напрямую связано с её заданием.

— Они меня «улучшили». Так это официально называется. И не торопились: годами держали в изоляции в своих лабораториях. Тесты, тренировки, процедуры — и снова тесты, снова тренировки, снова процедуры. Каждый раз они делали меня быстрее, сильнее, лучше во всём, что можно измерить, — я поднимаю руку, поворачиваю её в золотистом свете. Она выглядит как человеческая, ощущается как человеческая, потому что я и есть человек. Но я знаю, что скрывается под кожей: технологии, встроенные в укреплённую костную структуру, нейронная сетка, через которую они следят за моим мозгом.

— А потом была финальная процедура, — медленно продолжаю я. — Они сказали, что она завершит улучшение, раскроет весь мой потенциал, — челюсть у меня напрягается. — Почти ничего не помню, так и было задумано. Только как я уходил в небытие, отсчитывая секунды назад. Говорят, под анестезией не видят снов, но я видел, будто сходил с ума. То, что я там видел… эту тьму… она до сих пор меня преследует, — я трясу головой, не желая возвращаться к этим воспоминаниям. — А потом… я очнулся. После этого стал другим. Да, сильнее. Быстрее. Может, даже умнее. Но ещё… — я подбираю слова. — Отстранённым. Будто между мной и всем остальным — толстое стекло. Я не устаю, как раньше, не чувствую голода. Иногда ловлю себя на том, что просто прохожу через обычные человеческие ритуалы — ем еду, которая мне не нужна, притворяюсь, что сплю, — и думаю: сколько во мне осталось от того мальчишки, который вырос в этом доме, а сколько — от устройства, которое они создали.

«Наверное, именно поэтому мои чувства к тебе такие всепоглощающие», — думаю я, но не решаюсь произнести вслух.

Мия долго молчит. Потом поворачивается ко мне, берёт моё лицо в ладони.

— Посмотри на меня.

Я смотрю. Её тёмные, серьёзные глаза удерживают меня на месте, будто она способна видеть сквозь все стены, сквозь всю броню — прямо к тому сломанному, что прячется внутри.

— Ты чувствуешь вину, — говорит она. — За мать, за Эмму, за то, что не смог их спасти. Устройство не чувствует вины, — её большой палец скользит по моей скуле. — Ты радуешься, когда летишь, злишься, когда не можешь кому-то помочь, боишься потерять контроль. Устройства этого не чувствуют.