— А что, если это просто условные рефлексы? Что, если Джулия меня запрограммировала?

— Ты что-то чувствуешь ко мне, — её брови сходятся, и в этом выражении столько нежности и уязвимости, что у меня сжимается сердце. — Правда ведь?

Этот вопрос пробивает все мои защитные стены.

— Да, — слово выходит хриплым, надтреснутым. — Боже, да. Больше, чем следовало бы. Больше, чем я умею выносить.

— Джулия это запрограммировала?

— Нет, — я знаю это с абсолютной уверенностью. Что бы они со мной ни сделали, это чувство, эта боль в груди, когда я смотрю на неё, эта потребность быть рядом, защищать её, показать ей настоящего себя… всё это моё. Только моё. — Нет, это настоящее.

— Значит, ты всё ещё ты, Нейт. Что бы они ни сделали с твоим телом, как бы сильно ни изменили тебя — человек, который защищал сестру, солдат, который хотел спасать людей, тот, кто посмотрел на меня на той крыше и заставил почувствовать, что я впервые за долгие годы не одна… он всё ещё здесь. Это не программа.

Она целует меня — нежно, медленно, до боли бережно.

«Эта женщина станет моей погибелью, я точно знаю», — мелькает в голове.

Когда она отстраняется, в её глазах стоят слёзы.

— Я вижу тебя, — шёпотом говорит она. — Настоящего тебя. И я никуда не уйду.

Мы остаёмся на сеновале до самого вечера. Солнце медленно клонится к горизонту. Иногда мы говорим, иногда просто сидим в полной тишине — только слышно, как поскрипывают балки сарая и ветер шепчет в стропилах.

Я рассказываю ей про охотничьи вылазки с отцом — единственные моменты, когда между нами хоть что-то было. Про ту ночь, когда мне было одиннадцать: я был так напуган и зол, что толкнул мать и потом получил за это ремнём. Про то, как Эмма потом прокралась в мою комнату и шептала: «Это не твоя вина. Ничто из этого не твоя вина».

Мия рассказывает про брата, про аварию, которая забрала его и мать, про вину, которую она носит в себе за то, что выжила, потому что в тот день была дома, в безопасности. Про жизнь, которую пришлось оставить позади, про горе, от которого пришлось бежать.

Мы делимся шрамами, как валютой: каждое признание делает следующее чуть легче.

К тому времени, когда солнце окрашивается в густой золотой цвет, я чувствую себя легче, чем много лет подряд, — будто из меня вылили всю тяжесть, а потом наполнили чем-то более чистым.

Но под этой лёгкостью нарастает знакомый груз.

Мои часы лежат на кухонном столе в пентхаусе. Впервые за два года никто не знает, где я. Никто не сможет до меня добраться, если что-то пойдёт не так.

— Ты об этом думаешь, — говорит Мия. Она научилась читать меня слишком хорошо. Слишком.

— Трудно не думать, — я смотрю сквозь щели в стене сарая на глубокую синеву неба. — Прямо сейчас где-то происходит что-то плохое. Я это чувствую. Пожар. Ограбление. Авария. Что-то, что я мог бы остановить, будь я там. Кому-то мог бы помочь.

— Ты не можешь быть везде.

— Я знаю, — но от этого не легче. — Просто… — я облизываю губы, подбирая слова, — это первый раз, когда я выбрал себя, а не работу. Первый раз, когда сказал: «Нет, это время — моё». И из-за этого мне чертовски стыдно. Очень стыдно.

Она ненадолго замолкает. Потом говорит:

— Когда я только начинала в журналистике, у меня был редактор, который гонял меня без передышки. Шестнадцатичасовые рабочие дни. Если была история, я должна была быть на месте. За год я выгорела дотла. А когда наконец свалилась с ног, она усадила меня и сказала: «Нельзя наливать из пустой чашки. Сначала позаботься о себе — потом сможешь заботиться о других». Что, знаешь, звучало особенно иронично, учитывая, что именно она меня и загоняла. Но в её словах был смысл. Мне нужно было выкраивать время для себя, и если я сама об этом не позабочусь, никто другой не станет.

Она придвигается ближе и кладёт голову мне на плечо.

— Ты отдал им всё, Нейт. Своё тело, свою приватность, свою жизнь. Неужели так уж сложно посвятить хотя бы один день себе?

Я обдумываю её слова. Часть меня кричит, что да, сложно. Долг не берёт выходных. На меня рассчитывают люди, я не имею права быть эгоистом. Да и Нью-Йорк не может себе позволить, чтобы я был эгоистом.

Но её голова уютно греет плечо, небо такое красивое, воздух — сладкий и чистый. Впервые за столько лет я чувствую что-то похожее на покой.

— Нет, — наконец говорю я. — Наверное, не сложно.

В дверях сарая появляется Дэнни на фоне гаснущего света.

— Босс? Прости, что прерываю, но солнце сядет через час, а я уже отбиваюсь от звонков, как могу. Нам пора возвращаться… если, конечно, вы не хотите остаться на ночь.

Я смотрю на Мию. Она смотрит на меня.

— Что думаешь? — спрашиваю я.

Она улыбается — этой своей чуть кривоватой улыбкой, которая прямо в сердце бьёт, — и говорит:

— Думаю, нам стоит остаться.

Я киваю Дэнни.